Гора

Чапек Карел

– Следы, – отозвался третий, спускаясь. – Кто-то стремглав бежал вниз, скользя по размокшей земле.

– Вы думаете, это было вчера после полудня?

– Да. У него были туристические ботинки номера на три больше моих.

– Великан. Турист. В самом деле, – удивился комиссар, погружаясь в задумчивость.

– Очень мне это не нравится, – ворчал доктор. – Терпеть не могу убийств. Накройте же его наконец!

Славик подошел к комиссару и хмуро сказал:

– Это ведь просто бессмыслица.

– Что бессмыслица?

– Да эти монограммы. Зачем убийце их срывать? Если бы он их не трогал,

все бы поверили, что произошел обыкновенный несчастный случай. А не убийство. Просто кто-то разбился. И против преступника не было бы никаких улик. Зачем ему понадобилось это делать?

– Не имею понятия.

– Во-вторых. Какая глупость – нести шляпу в руках. Очевидно, он растерялся. А тут, внизу, рассудительности… у него было хоть отбавляй. Он ни о чем не забыл. Судя по всему, голова у него отлично работала… Нет ли здесь противоречия?

– Не имею понятия.

– В-третьих, с шоссе и из деревни все хорошо просматривается. Убийца подвергал себя страшному риску и тем не менее действовал обдуманно, просто-таки методически, не торопясь. Ничего не пропустил. Это – прямо парадоксально.

– Мерзкая история, – проворчал доктор.

– Мерзкая и нелепая. Для объяснения такого поступка вам либо придется допустить таинственные и необыкновенные мотивы, либо предположить существование таинственной и необыкновенной личности, совершившей преступление. Дело более странное, чем представляется на первый взгляд. Видимо, вам предстоит его разрешить, и я хотел бы обратить ваше внимание…

– Благодарю, – отозвался прилежно слушавший комиссар, – это весьма любопытно; но простите, вы меня не поняли. Мне тут разгадывать нечего.

Славик тщетно пытался возразить.

– Я ничего не решаю. Я – представитель исполнительной власти. Если вам интересно, могу взять вас с собой.

«Он ничего не решает, – сверлило у Славика в мозгу, – гм, тогда, собственно, зачем он здесь?»

Спустя некоторое время он спросил и об этом.

– Я ничего не решаю, – ответил комиссар, – просто потому… Послушайте, я ведь действую не от своего имени и ничего решать не могу. Я действую от имени власти, которая не решает, а приказывает. Любая власть лишь выносит постановления; в этом ее сила и сущность. Приказ – вот единственное и неопровержимое доказательство. Это – логика власти. Нет, дружище, нам решать не приходится.

Со скучающим видом комиссар приступил к расследованию. Постепенно все больше объявлялось людей, которые накануне там или сям видели «незнакомца». То он оказывался высокий, худой бородач; то – могучий, чисто выбритый, рыжий иностранец, погруженный в себя, а то – необыкновенной силы рослый турист, лица которого не видел никто. Вот этот последний, по-видимому, и впрямь бежал от кого-то, оставляя после себя следы паники и разрушения.

За день до того, как был обнаружен труп, лил проливной дождь, тогда-то старичок-возница, ехавший на станцию, обогнал огромного незнакомца в гольфах.

– Полезайте под брезент, – крикнул ему возница.

– Нет, не хочу, – отказался незнакомец.

Дед двинулся было дальше, но ему стало жаль промокшего до нитки пешехода, и он пригласил его во второй раз.

– Не хочу, – зло огрызнулся незнакомец и рысью помчался на станцию. «Странным» казалось

то, что он «был такой огромный и что все-таки его было страшно жалко». (Свидетельское показание старика-возницы. )

Несколько позже этот огромный детина в спортивном костюме появился на станции; поджидая вечерний поезд, он расхаживал по перрону невзирая на дождь. Начальник станции пригласил его в зал ожидания, но незнакомец поднял воротник и промолчал. Немного погодя начальник подошел к нему сообщить, что поезд сегодня вообще не пойдет, поскольку на сорок пятом километре дождем подмыло скалу и засыпало путь. Тут верзила-незнакомец громко чертыхнулся и спросил, когда следующий поезд. «Примерно через сутки», – предположил начальник станции и прямо-таки испугался ярости и отчаяния, промелькнувших в глазах собеседника.

– Вы можете переночевать в местечке, – участливо посоветовал железнодорожник.

– Не ваша забота, – грубо оборвал его путешественник и ушел. Лица его не было видно, однако возникало странное и «мучительное» ощущение, «словно это было лицо человека, которому грозит смертельная опасность». (Показания начальника станции. )

Тот же иностранец объявился вечером в местном трактире, приказал протопить комнату и принести еду.

Спустя некоторое время трактирщик постучал к нему.

– Что такое? – испуганно вскрикнул гость.

– Вы не турист? – решился спросить трактирщик. – Я бы рекомендовал вам толкового возницу; его даже прозвали «С божьей помощью»; может, господин…

– Я подумаю, – ответил гость и захлопнул дверь. Однако тут же выскочил на лестницу и крикнул вслед: – Закажите мне этого извозчика на пять утра, на целый день.

– Рано утром он, стало быть, уехал; клиент был огромный, страшный, в туристском костюме, а лицо – как-то занавешено. «Мы все его боялись. И ходили здесь, внизу, как в воду опущенные». (Показания трактирщика. )

«Он стоял у окна, словно статуя, голова чуть ли не касалась потолка. Ничего не говорил, только хрипел. Не пойму, отчего меня вдруг разобрал страх». (Из допроса кельнера. )

– Ну, что теперь? – спросил Славик комиссара.

Комиссар пожал плечами, затем приказал позвать супругу извозчика «С божьей помощью», а сам погрузился в изучение карты окрестностей.

Славик все более приходил в замешательство. «Боже мой, – терзался он в мучительной тоске, – что же это за след, удивительно! Что тут приключилось? Неужели всего-навсего убийство? Непонятно. Бессмысленно. Поразительная нелепость».

Между тем комиссар допрашивал жену извозчика; она ни о чем не подозревала, и на всякий случай, руководствуясь нехитрым, чисто народным инстинктом, ото всего отпиралась. Пилбауэр спокойно изучал старый прейскурант, который нашел на окне.

«Все это непонятно и ужасно, – горевал Славик. – Свершилось нечто необъяснимое. Мы можем расследовать разыгравшуюся здесь трагедию, а все чего-то ждем. Ждем бесконечно…»

Над сонным, тупым полднем городишка непрерывной чередой тянулись тучи и барабанил непрекращавшийся, назойливый дождь. Через вымершую городскую площадь спешит комиссар – на телеграф. По водосточному желобу журчит вода, и Славику мерещится, будто аппарат Морзе выстукивает бесконечные и странные рапорты и приказы об аресте. Разобраться тут невозможно.