Горбатые мили

Черепанов Лев Степанович

— Старый жирок. От прошлого рейса. Как закончится нынешний — никому ж не известно. Поддастся ли нам? А ты мне — про стимулы! Причем для игр! Ну, удумал тоже!.. — Пошагал к включенному поисковому локатору. — Затейницу не прикажешь нанять? — Уткнул взгляд в женскую фигурку на носу мэрээски. Она вглядывалась, кого-то высматривала на «Тафуине». — А? — допытывался рыбократ и единственный распорядитель финансов. — Чтобы смешила твоих активистов. Собрались бы на вечер и возле нее гы да гы, как царевны-несмеяны!

На Нонну первый помощник не смотрел. Непроизвольно в нем запечатлелось,

что на мэрээске просчитались, не на тот борт положили руль, не выйдут на «Тафуин». Он повернул к выходу из Олюторки, чтобы трал во время заметов погрузал на чистой воде, между львов.

4

Ют, участок ровной поверхности, ограниченный со стороны носа траловой лебедкой, а с кормы — слипом, превратился в фотоателье. В центре, вдоль промысловой палубы, раздутым горным хребтом возвышался переполненный трал. Ближе к схлестнутому зеву, у квадратной пооббитой крышки приемного бункера рыбной фабрики, на удивление Нонны, нашедшей для себя удобное заветрие, на серо-бурой слизи от налимов и бычков у морского льва (сивуча) раскатились передние гнутые ласты, как резиновые. Нонна — в одной руке карандаш, в другой раскрытый альбом для рисования — отказывалась верить, что такой зверь мог двигаться на самом деле: огромный и мягкий, вроде без костей.

Отмытый в морской пене трал излучал матовый свет, изредка ворочающийся лев горел ярко-рыжим костром, рыбья, налипшая на него сельдяная чешуя вспыхивала голубыми огоньками, как легкая и нарядная царская мантия. А вокруг дергался вперед-назад мандариновый цвет: зюйдвестки, клеенчатые, не обмятые еще куртки, брезентовые, выпущенные поверх сапог штаны.

На добытчиков, всегда значительных, молчаливых и медлительных, как будто что-то нашло: вовсю горланили, скакали, приседали, забегали за траловые, хранимые у борта доски, влезали на ребра «карманов», взбирались по стрелам грузовых лебедок. Фотоаппараты у них чмокали, как от удовольствия: «Есть кадр, есть! Замечательно!»

Добрый-предобрый лев позволял подойти к себе и погладить, любовно, как старого приятеля, потрепать но жирной холке или обнять, припасть к плечу, расправить надвое капроновые усы.

Позади льва, между бугорками его ушей, Нонна видела Зубакина у дальнего, никем не заслоненного бота.

«Мой капитан! У, какой глыбастый!» — ликовала она, как преуспевающая дева-завоевательница.

Хотя он не вышел ростом, плечи не растягивали фуфайку, как у Клюза, а все-таки в нем таилось что-то очень свое, наверняка не подлежащее обычной шлифовке. На его скульптурный портрет понадобилось бы подобрать что-то чрезвычайной твердости, непременно перемешанного черно-белого цвета, лучше всего со дна океана, где все подлинное не подвергалось тем воздействиям, какие изменили сушу. А высекать следовало только решительно и быстро, на одном дыхании, не иначе.

5

Львов, или сивучей, а еще точней — ушастых тюленей, вытягивали в трале наверх, приподнимали, перекладывали, вытряхивали с буйным, поразительно живучим уловом на палубу. Что для них припасал Бич-Раз? Чаще — рыбу. А то кальмаров, какие посвежей, или что-нибудь более аппетитное.

Щедрый кок подкинул

очаровательному льву краюху хлеба. Так ведь учит мудрость Востока: встретил кого-то, торопись сделать для него приятное, ибо нет уверенности, что доведется то же самое сделать когда-нибудь еще.

Лев не знал, как быть с хлебом.

— Впервой это ему, как мне океан, — подметил Кузьма Никодимыч. — А ты разжуй! — подбросил льву сухарь из своих старых запасов.

Заведующий производством Зельцеров вертелся там же тощей текстильной обтиркой среди плотных, как булыжники, оголтело быстрых, сплошь мандариновых силачей, кричал — только не в полный голос, без воодушевления, скорее только затем, чтобы его потом не обвинил Зубакин, что никак не обозначил собственное присутствие, позволил в рабочее время баловство.

— Хватит! Прекратите, язви вас. В рыбцехе простой механизмов.

Действительно там над всем владычествовал север. Остановились транспортеры. Что подавали бы они? В бункере уже везде заскребли, все углы. А льву было что за дело? Солнце уперлось ему прямо в бок, пригрело. Он, мокрый, стряхнул с головы воду и чихнул.

— Тоже какие!.. — скандалил Зельцеров. — Выпроваживайте ластоногого туда… — показал носком сандалии, надетой на босу ногу. — Кому говорю? — замахнулся на льва. Осмелев, схватил весло.

Вылезшие с фабрики (нечего было мыть и упаковывать!) стянули с себя непромокаемую, изнутри сырую от пота одежду. Выбивальщики набросили рубахи на сетчатое ограждение левого «кармана» — пусть сохнут.

— Ты по-хорошему попробуй! — наставительно сказал Зельцерову тралмейстер. — Как знаешь с кем?.. С тезкой. Вы тут двое львы, а мы — увы!..

— Как это я упустил! — повеселел Зельцеров.

Сначала захохотал Дима, за ним — весь ют.

— А то сразу скандалить!.. Истинно, манеры выказывают нравы, — сказал Клюз.

Ко льву — он как раз поджал под себя задние сросшиеся ласты — с тыла зашел Бич-Раз, сказал:

— Наел ряшку-то! Как стармех!

— Он же с Аляски приплыл. Переходи на английский, — опять вмешался тралмейстер.

— Гоу хом [20] , — сказал начальник рации.

— Лев и собаки — одно семейство, — выказал удовлетворение от собственной осведомленности Бавин.

— А клыки-то у него!.. — показал камерой самый расторопный добытчик. — Я те дам! Загнутые!

20

Убирайся вон (англ.).

Второму штурману льстило быть с добытчиками запанибрата, прилип к ним:

— Петлю бы на него из чего-нибудь накинуть — и за борт!

— Удушим еще! — не сводил со льва влюбленных глаз Клюз.

— Н-о-о! — подсунул под льва доску Ершилов. — Тоже нашел где. Чего ты? Вставай, лежебока. Думаешь, без тебя не обойдемся. Брось. Скачи к себе.

Лев только заколыхался, как налитый теплым жиром. Ни одна кость нигде не приподняла у него кожу.

— Разом надо, разом! — догадался Бич-Два. — Зельцеров, ты бери на себя команду, у тебя глотка — мегафона не надо.