Горбатые мили
Шрифт:
— Вам-то самой известно, какая вы? — Его потянуло поболтать о том, о сем? Или — что?
— Я отказываюсь понимать вас, — Нонна едва преодолела свою оторопь. — Анатолий Иванович!
Зубакин истолковал это по-своему. «Еще ж непорочная, наверно. Страх всю сковал». А сам от нее ни на шаг. Пожурил и похвалил:
— Вы присматривались ко мне… Не отпирайтесь! Я, конечно, сознаю почему. Идемте… — Увлек за собой Нонну к макету баркентины, из маленького встроенного бара извлек распочатую бутылку бренди, засахаренные лимонные кружочки.
«Что же в нем? Чисто человеческое?
— Не надо так, — как бы предостерегла себя. Затем обвиняюще, с упреком выговорила Зубакину: — Думаете, раз я в вашем подчинении, следовательно, уже все, со мной можно по-всякому?
— Наоборот. Выпейте!
— Крепкое, должно быть? С присухой?
Изумленный Зубакин откачнулся, увидев Нонну по-настоящему: молодую, сильную. Сказал:
— Я вам без нее понравлюсь!
— За что?
— Не к чему это. Прошу!.. — Поднес ко рту крохотную прозрачную стопку.
— Камин у вас. Вы с комфортом!..
— Э!.. Бутафория.
— А красиво!
— У вас предостаточно смелости. — Он как впервые увидел Нонну.
— Кажется.
«Что? Не расслышал!» — Зубакин ощутил себя накрытым волной. Сразу понял, что с ним: «Провалю промысел». Сдвинулся словно под тяжестью. Расправил плечи. Под рукой оказалась Нонна. К себе ее!.. Рассудок же его работал по-прежнему. С отрадной болью осознал жуткую опасность остаться без рыбы («Экипаж тогда… чего гадать? Отвернется от меня!»), страдал («С первым-то как! Без меня меня женили!») и гордился собой, собственной готовностью выложиться до самого донышка («Я все могу!»). Потянул с себя куртку — по палубе покатились оборванные пуговицы.
Сразу же Нонна забыла, как только что любовалась Зубакиным.
— До меня долетело, знаю. Ну, что по штату положено стать вашей… наложницей.
Зубакин не только не рассердился, а еще усмехнулся, веря, что она вся, от головы до пят, уже принадлежала ему, видел со стороны, какой есть, а также то, что у них произойдет прибойно быстро:
— Поделиться, что в вас всего привлекательней?
Она совершенно напрасно силилась припомнить, что могло сойти для него за повод обращаться с ней, как с уличной девкой. «Наверняка решил, что интересовалась им не просто так». Сказала:
— Это мне ни к чему!
Только мог ли Зубакин совладать с собой?
— Нет, знайте, — сказал он. — Смущение. Оно нынче редкость. Как чистый воздух, к примеру. — И сбоку, возле губ поцеловал ее так, будто между ними не могло быть никакой близости.
— Анатолий Иванович! — взмолилась Нонна. «Он — все! Что я? Ни настолечко… Ничего не могу. Все равно что заколдованная или под гипнозом». — Сжальтесь надо мной! Не надо! Ладно?
Зубакин смотрел на нее в упор, не мигая:
— Я тосковал по тебе, — сказал, как обманутый, жаждущий мести.
— Э-э! — дернулась она. Напомнила ему про суженую.
— Верно. Имею ее.
Снова набираясь храбрости, Нонна, красная от рукопашной, наскоро поправила на себе погончики, обе руки — чего им дрожать? — приложила к затылку — узнать, что с прической,
Зубакин рванулся туда, чтобы посмотреть, кто упал. Мгновенно превратился в каменного, глаза забегали. Нонна изо всех сил вцепилась в его руки, дернула их вниз:
— Т-сс!
А Зубакин схватил ее, не помня, куда попал. Зажмурился — будто только она могла спасти его от гибели за бортом.
— Что вы?.. Зубакин! Н-еет! — У застигнутой врасплох Нонны перехватило дыхание.
Разрешив себе передых, просветлев, чуть ли не раскаясь, Зубакин опустил ее пониже, лицом к лицу:
— Нонна, — позвал ласково, жарко. — Ты прелесть что такое.
Она уперлась сразу двумя руками в зубакинский подбородок. Зубакин не поддался, не выпустил ее — выгнулся, рискуя свалиться на спину. Прохрипел:
— Я сам тебя выбирал. Веришь?
Правда, перед Нонной от Зубакина ушли ни с чем две старшие официантки с направлением отдела кадров.
— Капитан! Вы все же за кого меня принимаете? — Нонна положила ладони себе на глаза, устав отбиваться. Приоткрыла дверь.
— Сейчас! Скоро!.. — успокаивающе пообещал он, сграбастал ее, развернул к себе грудью, уже далекий от размышлений о своем неизбежном будущем: как обязательно пролетит вместе с экипажем вчистую, ничего не заработает.
После Нонна сбежала вниз, в кают-компанию, за рагу с хлебом и чашечкой крепкого чая, потрясенная, стала разбираться, что же так-таки случилось с ней и каким образом. «Ай, да что уж!.. Все. Мне… конец. — Как прозрела будто. — Вовремя не дала деру, исследовала. Стыд!» — Вспыхнула вся… Когда же вернулась, Зубакин занимался своим делом. Документы ложились перед ним, шелестя, а карандаш летал этак с продергом: вжик, вжи-иик.
Нонна нагнулась поправить дорожку, утирая слезы, не увидела ее: пальцы ткнулись рядом, в палубу.
Полный с университетским значком майор милиции легонько подтолкнул Венку, отвыкшего от яркого света, к Назару.
Ремень из вывоженных в чем-то, как в муке, Венкиных брюк, остался за дверью, в помещении вытрезвителя. Венке пришлось поддерживать их сунутыми в карманы руками, не то б спали. Левый край его летнего тельника с пузырем напротив запястья едва держался на ниточке, возле уха багровела растянутая ссадина.
«Какой пассаж! Надо ж!.. — Чтобы не расхохотаться, Назар стиснул зубы. — Эк, угораздило-то тебя как, дух голубых просторов! Фор-марса-рей, вязать рифы вперемежку с непринужденной болтовней про гюйс и тому подобное. Судил, кто какой: ближе к океану — дальше. С таким апломбом! Где теперь у тебя то, что… не всякому чета? А расчетливо ленивое щегольство или утонченность? Не успел еще сказать, что подволок — это по-морскому потолок, переборка — стенка, комингс — порог. Ха-ха! С тобой придется мне повозиться в первую голову».