Горизонт

Модиано Патрик

А в вечер знакомства они с Маргарет Ле Коз просто шли и шли рядом. Наконец оказались на авеню Трюден, о которой говорилось, будто у нее нет ни начала, ни конца, потому что она обнимала целый квартал, словно остров или анклав, и машины тут проезжали редко. Они сели на скамью.

— А чем вы заняты в вашей конторе?

— Я секретарь. И еще переводчик корреспонденции на немецкий.

— Ах ну да, само собой… Вы же родились в Берлине…

Ему хотелось узнать, как случилось, что бретонка родилась в Берлине, но

собеседница была несловоохотлива. Она взглянула на часы:

— Дождусь, когда закончится час пик, и снова спущусь в метро…

И вот они сидели в кафе напротив лицея Роллен и ждали. В этом лицее, как и в нескольких других столичных и провинциальных пансионах, Босманс провел некогда года два-три. По ночам убегал из дортуара и крался по тихой темной улице к ярко освещенной площади Пигаль.

— А высшее образование у вас есть?

Наверное, вид лицея подсказал ему этот вопрос.

— Нет. Высшего нет.

— У меня тоже.

Они сидели друг напротив друга в кафе на авеню Трюден — забавное совпадение… Чуть дальше на этой же стороне находилась Высшая коммерческая школа. Один соученик по лицею Роллен — фамилии Босманс не запомнил, — толстощекий, чернявый, всегда носивший мягкие сапожки, уговорил его записаться туда. Он согласился исключительно ради отсрочки от военной службы, но проучился всего две недели.

— Как вы считаете, обязательно ходить с этим пластырем?

Она почесала бровь сквозь повязку. По мнению Босманса, пластырь не следовало снимать до завтрашнего дня. Он спросил, не больно ли ей. Она покачала головой:

— Нет, не очень… Тогда на лестнице я чуть не задохнулась в тесноте…

Толпа у метро, переполненные вагоны, неизменная ежедневная давка… Босманс где-то читал, что в момент первой встречи каждого словно ранит присутствие другого, пробуждая от оцепенения, одиночества, причиняя легкую боль. Поздней, размышляя о том, как они впервые встретились с Маргарет Ле Коз, он пришел к выводу, что судьба именно так и должна была их свести: у входа в метро, притиснув обоих к стене. Будь тот вечер иным, они бы спустились по той же лестнице среди тех же людей, сели бы также в один вагон, но не заметили бы друг друга… Как подумаешь об этом… Но разве такое возможно?

— И все-таки мне хочется снять пластырь… Она попыталась подцепить пальцами краешек, но не смогла. Босманс придвинулся к ней:

— Постойте… Я помогу…

Он осторожно отлеплял пластырь, миллиметр за миллиметром. И видел лицо Маргарет Ле Коз совсем близко. Она попыталась улыбнуться. Он резко дернул и полностью оторвал пластырь. Над бровью у нее налился синяк.

Босманс так и не снял руку с ее плеча. Она смотрела на него в упор большими светлыми глазами.

— Завтра в конторе скажут, что я с кем-то подралась…

Босманс спросил, нельзя ли ей после подобного «происшествия» посидеть дома несколько дней. По грустной улыбке он

догадался, что наивный совет ее умилил. У «Исполняющих обязанности Ришелье» отлучишься на час — потеряешь место.

Они дошли до площади Пигаль, повторив путь маленького Босманса, сбегавшего из дортуара лицея Роллен. У входа в метро он предложил проводить ее до дома. Не болит ли у нее голова? Нет. Уже поздно, на лестницах, на платформах и в поездах ни души, так что ей нечего бояться.

— Можете как-нибудь вечером в семь часов встретить меня на выходе из конторы, — предложила она с неизменным спокойствием, будто отныне их свидания неизбежны. — Улица 4 Сентября, дом двадцать пять.

Ни у кого из них не оказалось бумаги и ручки, чтобы записать адрес, но Босманс попросил ее не беспокоиться: он никогда не забывал названия улиц и номера домов. Так он сопротивлялся безликости и равнодушию больших городов, противостоял ненадежности жизни.

Она спустилась в метро, он смотрел ей вслед. Неужели он будет ждать на улице 4 Сентября напрасно? Его охватил ужас при мысли, что он больше никогда ее не увидит. Босманс вспоминал и никак не мог вспомнить, кто написал: «Каждая первая встреча — рана». Вероятно, он вычитал эту фразу подростком в лицее Роллен.

* * *

Когда он в первый раз ждал ее вечером у дверей конторы, она помахала ему из людского потока, хлынувшего из-под козырька. Вместе с ней тогда вышли и остальные: Меровей, брюнет с бульдожьим лицом, блондин в затемненных очках. Она их представила:

— Познакомьтесь, мои коллеги.

Меровей предложил выпить по стаканчику здесь неподалеку в «Раю», и Босманса поразил резкий металлический звук его голоса. Маргарет Ле Коз украдкой взглянула на Босманса, затем обернулась к Меровею. Проговорила:

— Предупреждаю, я ненадолго. Мне нужно пораньше вернуться домой.

— Ах так! Неужели?

Меровей смерил ее нахальным взглядом. Загородил Босмансу дорогу и сказал со смехом, напоминающим треск крыльев насекомого:

— Вижу, вы задумали похитить у нас мадемуазель Ле Коз, я угадал?

— Похитить? Вы полагаете? — задумчиво отозвался Босманс.

На террасе кафе они с Маргарет сели рядом, напротив тех троих. Похожий на бульдога брюнет был явно не в духе. Навалившись грудью на стол, он сердито спросил:

— Надеюсь, вы скоро закончите перевод последнего отчета?

— Завтра к вечеру, мсье.

Она обращалась: «мсье» только к нему, ведь он гораздо старше их всех. Ну да, ему лет тридцать пять или больше.

— Мы здесь собрались не для разговоров о работе.

Меровей вызывающе посмотрел в глаза брюнету с бульдожьим лицом, как смотрит непослушный ребенок, ожидая пощечины.

Но тот оставался невозмутимым, видимо, привык к подобным выходкам и относился к дерзкому юнцу довольно снисходительно.