Горький виноград

Нетребо Леонид

Подростками мы совершали походы в ближние предгорья на земляные холмы, которые все население по неизвестной причине называло Буденновскими горами. По одной из версий, здесь находился оружейный склад Красной Армии, впоследствии взорванный басмачами. (По

другому варианту, все было как раз-таки наоборот.) Копали землю, находили катышки артиллерийского пороха, делали пиропакеты и пугали взрывами учителей в смешанной, русско-узбекской, школе. Иногда везло, и мы находили проржавевшие "маузеры" и "наганы", винтовки без прикладов и сросшиеся с ножнами сабли. Днем мы играли со своими находками, а ночью, как узналось много позже, родители выкидывали наши арсеналы в глубокое место Сыр-дарьи или просто закапывали в огородах. Поэтому, когда мы стали взрослыми, ничего из трофейного оружия у нас на руках уже не было. Наверное, к счастью.

– Тебя ждал, братан, - повторил Эркин.
– Хочу, чтобы ты в последний раз - с хорошим сердцем отсюда вышел. Чтобы мой новый дом был... не на беде. Он волновался, тщательно подбирал слова, прислушивался к ним, как будто боясь сказать что-нибудь непоправимое.
– У нас говорят, на чужой беде... как по-русски?.. виноград посадишь - ягоды горькие будут.

Чтобы разрядить момент, я стал рассказывать Эркину, какая у меня сейчас на Ставрополье квартира, какой чернозем на даче. Взял у него щепоть насвая и, как в хулиганском детстве, лихо закинул зеленый порошок

под язык и борясь с двойной горечью, выдавливающей слезы, бодро прошепелявил: "Приезжай, Эркин!"

Он притворно испугался, улыбаясь, замахал руками: - Вай, нет! Северный Кавказ, война! А на кой шайтан узбек война?!
– Помнишь?..

Мы оба засмеялись, хлопая друг друга по плечам.

– Завидую тебе, - он продолжал шутить.
– Много родины у русского человека. Хоть Владивосток, хоть Краснодар, - все равно Россия. А у узбека одна земля, маленькая. Другой родины нет... Здесь остаемся.

Перед тем как уйти навсегда, я подошел к старому дувалу из-под которого тянулась тонкая виноградная лоза с огромными изумрудными листьями, выщипнул из глубокой трещины кусочек твердой глины, уголок кирпича-сырца, сорвал резной лист, завернул в него саманный амулет и вложил все это в узкий кармашек дорожной сумки.

Через тридцать с небольшим лет после рождения городской саманной окраины ветер перемен быстро выхолостил отсюда все русское, что долгие годы укоренялось, казалось, навсегда на благодатной прибрежной земле.

Мои родители уехали последними.

Стариками, на этническую родину, но - на чужбину.

Никто из людей их не гнал.

Их гнало время, которое пришло, чтобы согласно своим неумолимым законам, заставить нас, со- временников, собирать кем-то давно разбросанные камни.