Горм, сын Хёрдакнута

Воробьев Петр

Дорога вилась по краю утеса, местами поросшего смесью знакомых и незнакомых Горму деревьев. Саженях в тридцати, если не дальше, вправо и вниз шумела зажатая в ущелье Даутавига. Три коня запросто могли идти в ряд по мощеному покрытию, рассчитанному на то, чтобы две любимых гутанами колесницы могли разъехаться, почти не подвергая одного из возничих опасности сверзиться в пропасть. Будь кони размером с Хёрдакнутова Альсвартура или Йормунрекова Готи, у них возникли бы трудности, но южные лошадки поменьше друг друга не теснили. Оставалось место и для Хана, размашистой иноходью трусившего

у Гормова левого стремени.

– Чисто предположительно, – предостерег товарищей ярл.

– Предположительно или нет, Йормунрек выберет секиры, – рассудил Щеня.

– И правду тебе скажу, – ехавший слева Кнур подтянул кожаный ремешок шлема. – Когда мы с тобой только повстречались, перед битвой с Отрыгом, ты бы на секирах против Йормунрека выдержал, может быть, пять ударов.

– А сейчас? – с надеждой спросил Горм.

– А сейчас – двадцать простоишь. Бой будет такой, поди, песни сложат. Потом он тебя убьет, конечно, но столько против него вряд ли кто еще продержится. Разве что вон Родульф, – кузнец мотнул головой в направлении строя пеших воинов с мечами и секирами, во главе которого гордо шагал скальд-сквернословец, о чем-то расспрашивая тролля, возвышавшегося даже над ним, и неуклюже перебиравшего сапогами размерами с пару среднего размера домовин.

– Твоя правда. Руки у конунга подлиннее, и он меня ни слабее, ни медленней.

– Кабы каким искусством или вдохновением сработать Горму такую секиру, чтоб через щит и доспехи проходила, как нож сквозь масло… – вслух размечтался Щеня.

Ветерок шевелил рыжие лохмы на его непокрытой – небо было затянуто хмурью – голове. Черный шлем, похожий на нелепую железную шапку с полями, висел, притороченный к одной из седельных сумок.

– Есть сталь тверже оружейной, – ответил жрецу Кнур. – Я тебе из нее недавние ножи сделал, по этлавагрскому образцу, как их…

– Хирургические, – уважительно напомнил знахарь. – Лезвия такие острые, что их не видно, режут, почти как кремнёвые, и не крошатся. Так что ж из этой стали топор не выковать?

– Хрупкая, – объяснил кузнец. – После первого же удара в куски разлетится.

– А если одного удара хватит? – ярл вопросительно взглянул на Кнура. – Сколько у тебя времени уйдет сковать такой топор?

– Не больше недели, – в голубовато-серых в рассеянном хмуром свете глазах кузнеца отразился ход мысли. – Дольше всего на сам металл уйдет. Перво-наперво, в сталь много угля добавить, чтоб вышла одна часть на сто по весу. Напосле, можно оловянного волка при ковке присадить. Он часто с оловянной рудой попадается, и если его вместе с рудой по глупости сплавить, пожрет олово, что волк овцу. В Танемарке его еще зовут «тунгр стейн.» А можно попробовать и этлавагрский фосфор в ту же поковку – вдруг что выйдет?

– Кирко ж говорил, его в огнеметную смесь мешают, чтоб на воде горела? – спросил Горм.

– Слушай, как они тебе это все рассказали? – не дожидаясь Кнурова ответа, перебил Щеня.

– Предиковинно. Помните, когда Плагго послал за Кирко и Горо, я да Тира совет с ними держали?

– Ну? – жрец высморкался, зажав одну ноздрю.

Ветер унес соплю в пропасть.

– После

совета, Кирко ко мне пришел с тетрадкой, а в ней вопросы. «Катехизис гегемона.» Его составил Дамонико, что при конунге Осфо был жрецом, а после за Тиру правил. Сказал – если правильно отвечу, значит, я Атремо Палигенезио Энсомато.

– Это еще кто? – удивился Кнур.

– Атремо – этлавагрский Кром, – объяснил жрец. – Он низверг Малеро в бездну.

– Как Кром Свартспрута, – подтвердил ярл. – Короче, если ярл или, к примеру, конунг, ответит на всё из этой тетрадки правильно, значит, его вдохновляет Атремо демиурго. Только не спрашивай: «Что такое демиурго?» Не отвечу. Все, что я понял – жрецы должны такому ярлу помогать.

– Что ж ты мне раньше-то не рассказал? – возмутился Щеня. – Какие вопросы?

– Да все как-то не до того было, – объяснил ярл. – Сперва для Саппивока с Нерретом светящихся морских гадов искали, потом Йормунрек из Гуталанда ратную стрелу прислал, и письмо, что Птуо поднялся…

– Вопросы, вопросы какие?

– Да по большей части пурга всякая. Нарисован кто-то белый, с лапами вот так, – обернув поводья вокруг луки, Горм вытянул обе руки вперед и скрючил пальцы, изображая когти. – А ему навстречу такой же черный валит. Спрашивает, мол, кто это? Я поначалу даже в рассуждение не взял, что весь разговор может важным обернуться, и как брякну: «Ленгикот с мявом идет, Токигнела драть!» Едва ему объяснил, кто такой Ленгикот, а он дальше: «Как придет конец?» На этот я вообще толком не ответил.

– Что сказал-то?

– Говорю: «Откуда мне знать, что за конец, если ты не сказал, что за начало?» А он снова спрашивает: «За кем ты пойдешь, если заплутал – за тем, кто говорит, что знает единственно верный прямой путь, или за тем, кто говорит: “Будем искать дорогу вместе?”» Ну, я рассудил, что в лесу, если без пути прямо идти, непременно на свой же след кругом выйдешь, и сказал, что за вторым.

Щеня утер нос рукавом и уставился на ярла, будто у того вдруг выросли слоновьи уши и хобот:

– Это точно из Бирева прорицания!

– Вроде пришли? – Кнур взглянул вперед. – Только где ж Птуовы повстанцы да Йормунреково войско?

Дорога вывела на вершину одной из скал, которую узорным убором венчал сложенный из красного, серого, и черного камня дворец, по виду, совершенно не рассчитанный на оборону, с высокими окнами в обоих ярусах, окруженный стеной высотой не более полутора саженей. Ворота во двор были распахнуты настежь.

– Они здесь побывали, – стылым, как грумантский ледник, голосом сообщил жрец, указывая вперед и влево.

На раскидистом вечнозеленом дереве висели печально знакомые любому участнику походов с Йормунреком плоды – семья то ли зажиточного бонда, то ли лендманна. Вместе с горемыками были повешены их козы и небольшая овчарка. Последняя еще дергала передними лапами. Хан вопросительно поднял морду. Ярл подъехал к дереву, на ходу обнажая меч. Удар по конопляной веревке, и животное упало на поросшую слегка пожухлыми лезвиями травы землю. Щеня, спрыгнув с коня, расслабил петлю. Собака содрогнулась всем телом и с бульканьем втянула воздух.