Горм, сын Хёрдакнута

Воробьев Петр

Соколу сеч Справил я речь На славный лад. На лавках палат Внимало ей Немало мужей, Правых судей Песни моей.

Повисла неловкая тишина. Эцур был первым, кто ударил по столу рукоятью ножа, и на некоторое время единственным, так что Большеротый уже начал оглядываться по сторонам, пытаясь сообразить, а не спорол ли он в очередной раз какую чушь. За ним тот же стук одобрения, только кубком, произвел вернувшийся на свое

место за столом Бьорн, а чуть после него – Горм, Торлейв, и Родульф. За признанием знатоков скальдического искусства последовал всеобщий грохот.

– Двадцать вис – это самая длинная драпа рунхентом! – прокричал на ухо Йормунреку Торлейв.

– В мою честь! – конунг тоже несколько раз долбанул по столу чашей, сминая драгоценное красное золото. – Песнь исполнена превосходно. Я решил теперь, Бьорн, как поступить с Эгилем. Ты так горячо защищал его, что готов был даже стать мне врагом. Так пусть будет по-твоему, пусть Эгиль уйдет от меня целый и невредимый. Но ты, Эгиль, вперед путешествуй так, чтобы, покинув сейчас эту палату, ты больше никогда не попадался на глаза ни мне, ни моим ярлам, а на этот раз я подарю тебе жизнь. Достаньте его из клетки.

Эгиль ответил:

– Голову я Не прочь получить: Пусть безобразна, Но мне дорога. Йормунрек конунг Мне отдал ее — Кто получал Подарок богаче!

Кстати, а как насчет моего меча, прозванного Ехидной?

– Вот это наглость, – восторженно пробормотал Каппи.

– Я дам тебе мой рунный меч, Драгвандиль, только чтоб ты заткнулся, – Бьорн Маленький поднялся с места.

Он подошел к вытащенному карлами из узилища нагому и дурнопахнущему скальду, обнял его, и перепоясал его своим поясом с мечом. Тот хотел еще что-то сказать, но верный товарищ вытолкал Сына Лысого из покоя. Бьорновы дружинники поднялись из-за столов и повалили вслед.

– Похоже, Йормунрек вскорости окончательно недосчитается еще одного ярла, – очень негромко заметил Родульф. – Недолго Бьорн сын Торира с нами пробыл. Его, я слышал, Адальстейн в Йорвик звал…

– А что вообще он у Йормунрека потерял? – спросил Каппи.

– Отцы их. Друзьями были, – пояснил Ингимунд.

– Так скажи, что за совет дал Горм Эгилю? – шепнул Родульфу Кнур.

Ответом была едва слышная отдельная виса:

– Драпу сложи, Полную дрянь: Хвалишь кого В драпе дрянной, Значит, дурак Драпы предмет. Думает, медь — пламя воды. [177]

177

Пламя воды – скальдический кеннинг золота.

Глава 83

Незадолго до спуска Сунниной колесницы за черту окоема, облака над Вейлефьордом разошлись, и синева неба подцветила волны, до того свинцово-серые. Холодный ветерок задувал через заливы, со стороны Хёрдаланда, неся дыхание дальних ледников. Этот же ветерок полоскал парус челна, в котором готовился отправиться в последнее плаванье Виги. Тремя днями ранее, старый грамотник долго сидел с Хёрдакнутом, Йокулем, Ньоллом, Ламби, и Карли, обсуждая возможные способы обороны Танемарка от Йормунрекова войска

или откупа от братоубийственного и, по свежим слухам, вконец озверевшего конунга, вероятность подмоги от Хакона Хаконссона (сильно навряд ли), из Альдейгьи или Йорвика (помощь не успеет), из Волына от Драговита (послать гонцов морем), из Старграда и Зверина (послать гонцов по суше). До Зверина в последнее время стало можно очень быстро добраться вдоль берега возком на парусном ходу, и Виги должен был написать послание Свинко Зверинскому, а наутро передать его венедскому новику Вратко, чтоб тот свез письмо вождю. Когда Вратко не получил обещанного ни с рассветом, ни несколькими часами позже, он и Йокуль вошли в дом грамотника и нашли того сидящим, уронив голову на стол, перед пустым листом бумаги. Мертвые пальцы сжимали остро заточенный стержень из аспидного сланца.

– И куда он теперь отправится? – спросил ярла Ламби.

– Кого послушать, – тот стоял на причале, сгорбившись и опираясь на посох, и оттого выглядел лет на тридцать старше своего действительного возраста, а Рагнхильд, поддерживавшая мужа слева, на вид годилась Хёрдакнуту скорее в дочери, чем в жены. – До сумерек богов, все, кто умер не в бою, шли в страну Хель. Теперь все по-другому, как Бальдер вернулся, так что, наверно, к Магни в этот, как его, Идаволль. Или, может, к венедскому Яросвету, тот вроде мудрецов под свое начало собирает. Только…

Ярл закряхтел и наконец распрямился.

– Что? – ловчий с невольным облегчением посмотрел предводителю танов в лицо под несколько более привычным углом.

– Неделю назад, как Оскадис пала, он, копье мне под ребро, расчувствовался. «Теперь мой черед,» – говорит. Я его спросил: «А правда, что на той стороне ты встретишь всех своих рабов, собак и коней?» Он и отвечает: «Говорят, что так…» Потом замолчал и добавил, ни к селу ни к городу: «Куда девается свет свечи, когда ее задувают? И где он находится, когда ее еще не зажгли?»

– Выходит, старец знал свою судьбу? – Рагнхильд взглянула на простертое в челне тело. – Сколько зим ему было?

– Никто не знает толком, – ответил ярл. – Он еще Сигварту раны перевязывал. За сто двадцать точно. – Закат, пора. Йокуль, Ламби.

– Погоди, – Йокуль спустился в челн, кладя два предмета у правой руки Виги, рядом с его мечом.

Это были перевязанные дратвой стопочка листов бумаги и сланцевое писало. Хёрдакнут поддержал Йокуля, когда тот перелез через борт. Три старых воина вместе оттолкнули челн от причала, дружинники руками, а ярл посохом. Багровый в последнем луче Сунны парус поймал ветер, и челн направился на восток, к выходу из фьорда в Янтарное море. Некоторые женщины смахнули слезы, Унн в их числе.

Положив посох на плечо, ярл пошел по дороге вверх к треллеборгу, Рагнхильд, Нидбьорг, и Крысодавец за ним.

– Откуда нового жреца выписать? – Йокуль остался стоять над водой, все провожая взглядом челн. – Раньше посылали в Эстра Арос…

– Новый жрец из Эстра Арос нам вряд ли понравится, – Ламби покачал головой. – Уж точно, роды принимать и перед этим по Белянину обычаю с мылом руки мыть не будет. Может, в Глевагард, или вот в Альдейгью, Гормов знахарь оттуда.

– А он не в Эйландгарде родился?

– Может, там и родился, но в Альдейгье учился, у Быляты и у Круто. Круто сильный жрец, что скажет, неделю думай, все не поймешь… Смотри!

Черным на меркнувшей синеве, на утесе поднялся лучник и натянул невидимую с причала тетиву. Его стрела, полыхая селитряным огнем, устремилась к челну. Парус, заранее пропитанный горючим раствором, вспыхнул. С него, пламя перекинулось на короб перед мачтой, а с короба – на погребальные дары. Что-то вспыхнуло, рассыпав по воде искры, на миг осветившие волны. Из вспышки, к небу устремился сноп пылающих дротиков.