Горм, сын Хёрдакнута
Шрифт:
Чувствуя себя крайне неловко, Горм вышел из кузницы и раздвинул руки. Горожанка приблизилась к нему, встала на цыпочки, и троекратно клюнула его холодным носом – в левую щеку, в правую, снова в левую. Горм осторожно заключил новообретенную родственницу в объятия..
– Сразу тебе скажу, дело Бушуево с Хёрдакнутом – что за распря ни была, вся с Бушуем умерла, – при упоминании имени мужа, женщина погладила оправленный в золото черный оберег, висевший на ее шее на золотой же цепочке. – Тебе и роду твоему в моем доме всегда добро пожаловать. Дом вот, правда, отстраивать придется, шиши Ерманарековы
Бабушка снова тронула оберег. Горм обратил внимание, что ее ждал стоявший чуть поодаль от входа в кузню, у ряда бочек, седобородый ключник – на ремешке, подпоясывавшем его свиту, висело железное кольцо с дюжиной здоровенных ключей. За тот же ремешок был заткнут кистень. В бочках находились очень разнообразные жидкости, в которых кузнецы ставили опыты с закалкой – от страшно дорогого серкландского оливкового масла до протухшей лосиной мочи. К последней бочке и имел несчастье прислониться ключник. Хуже того, он, похоже, уже угораздился макнуть туда край своей короткой кочи. [65] «Бедная бабушка,» – подумал новообретенный внук. – «Всю челядь с чувством обоняния, не иначе, Йормунрек нарочно ей истребил.» Старая женщина продолжила голосом, в звуке которого читался приказ, неукоснительно подлежащий выполнению:
65
Короткая накидка или плащ.
– Так что к обеду там будь, когда тень от Раскатной башни площадь пересечет. Много ты мне рассказать должен, ох, много.
С этими словами, она развернулась и, коротко кивнув Найдене, пошла в направлении старопосадничьего двора, стоявшего за высоким забором к югу от кузнечного ряда, скорее для вида, чем от необходимости, помогая себе черным посохом с серебряным навершьем. Впечатление крайней степенности от осанки и одежды вдовы Бушуя несколько смазалось тем, как она лихо перепрыгнула лужу с талой водой. Отдающий беременной лосихой ключник поспешил за ней.
– Вот ты какой, Горм-поединщик, – сказал незнакомый Горму долговязый рыжий недоросль в длинной бурой свите, вдоль ворота и рукавов расшитой письменами и подпоясанной широким кожаным поясом с медной клепкой. – Я Найдену послушал, так думал, ты ростом на полголовы выше…
– А сам ты кто? – не вполне доброжелательно справился Горм.
– Я Щеня, знахарь и Яросветов жрец в учении. Мне Круто сказал, ты ватагу собираешь, думаю, не пойти ли с тобой, раны лечить да круг земной смотреть. Вот, Круто мне грамоту для тебя дал, – рыжий протянул Горму кусок бересты, свернутый в трубку и хитро перевязанный лыком.
Горм принял грамоту, вытащил из сапога сакс, разрезал лыко, и попытался постичь содержимое послания, вслух читая:
– Сещенявыченикизострова… воимеяросветабологотвориша… тьфу! Кто-нибудь мне когда-нибудь объяснит, на каком таком языке говорит Круто, и с какой такой печали?
Рыжий засмеялся:
– Он думает, что на венедском!
– Икыйакикметьсошестопером… Но почему?
– Ну, может, лет полтораста назад действительно так говорили. А сейчас, некоторые боятся, что современный венедский
– Да так и будет? – вступил в разговор Кнур.
– «Якорь?»
– «Аккер!» – ответил кузнец.
– А «мачта?»
– Тоже похоже…
– «Враг?»
– «Варг!» – поддержал Горм. – А «мед,» это, кажется, наоборот из венедского в танский перешло. «Котел» – «кеттиль,» «сельдь» – «сильд.» Хотя, например, таны зовут куницу «морд,» а Кнурище не куниц, а белок «мордками» обзывает. Зато вот «уд» будет «кук,» совсем непохоже…
– Так что же, из-за одного слова два разных языка держать? – усомнился Кнур.
– С удом по-венедски в стихах выходит немного складнее. Например… Краснеет чудо в лучах заката, с огромным удом, в руках лопата, – гордо воспроизвел недавно услышанное Горм. – Так причем тут Круто?
– Круто и еще некоторые, они борются за чистоту исконного венедского языка, а то в нем стало слишком много иностранных слов, и все слова используют только кондовые старовременные. Такие старовременные, что все их уже и позабыли, только в летописях остались, – наконец закончил мысль Щеня.
– Действительно, как бы нам един кондовый уд искони не остался, – озаботился Кнур. – Хотя «уд» такое замечательно удобное – ха! – слово… Стой, тебе, Горм, что за предмет ни дай, ты все удами обложишь! Что ты про ватагу-то говорил?
– Ну, ватагу, это громко сказано. Но нескольких добрых сподвижников на опасное дело я бы взял. Ты же вроде домой собирался?
– Рано мне домой! Какое дело-то?
– Звана Починковна мне дала список. Четырех ее учениц Йормунрек угнал. Их надо из неволи в Альдейгью вернуть. Так что я сейчас в Йеллинг ненадолго, оттуда в Роскильду, и на поиск.
– Так с этого тебе начинать надо было, а ты все про топор да про молот для тролля!
– Топор тоже дело важное. В сагах, конечно, никто не рассказывает, как кто-нибудь днями удар ставит, или бросок отрабатывает, но ведь как же без этого? А почему тебе вдруг домой рано? – спросил Горм.
Кнур поморщился:
– Потом расскажу.
– Ну что ж, Кнур да, – Горм с суровым прищуром посмотрел на рыжего знахаря, – Щеня, будь по-вашему, пойдем вместе Званиных учениц искать. Кривой вроде тоже за мной увязался, не знаю уж почему. Нам бы еще разведчика с понятием о лесе… Найдена?
– Горм, нам поговорить надо! – выпалила Найдена, теребя рукой серебряную пряжку в виде змея у горла вотолы.
– И это тоже, – Горм нахмурился. – Пойдем к Святогорову двору, там на скамеечку сядем. Кнур, я скоро вернусь. Познакомь пока Щеню с Кривым, может, он еще передумает с нами круг земной под сапогами катать…
Молодой тан свернул грамоту, толкнул ее в мешок со всякой всячиной, висевший на гвозде у входа в кузню, и пошел за ряды, в направлении двухъярусного терема с белокаменным низом и резным деревянным верхом, где жил кузнечный староста, и куда нагло и непостижимо напросился на постой Кнур. «Скамеечка» была хитро свита из железных полос и прутьев, выкованных наподобие стеблей и цветов. Во время набега, Йормунрековы ватажники попытались ее утащить, проволокли саженей десять, и бросили непомерную тяжесть.