Горменгаст
Шрифт:
— Вот еще! — вспыхнул Срезоцвет. — Мне вполне удобно и здесь!
Старший уже было собирался прочитать невежливому коллеге небольшую лекцию о бунте и его последствиях, но в это время с ними поравнялась лодка, в которой сидел Доктор Хламслив.
— Доброе утро, Доктор, — сказал Призмкарп.
Хламслив, успевший заснуть после того, как его в первый раз окликнул Профессор — он просто был не в состоянии удержать веки, и они закрывались сами по себе, — встрепенулся, тяжело приподнялся и устало посмотрел на проплывающее мимо профессорское судно.
— Кто-то что-то сказал? — воскликнул Хламслив в доблестной попытке изобразить шутливую веселость; однако он ощущал свинцовую
Но в тот момент, когда Доктор Хламслив одаривал профессорское судно одной из своих знаменитых улыбок — словно произвел залп зубами по всему борту, — санитар, не обращая внимания на Призмкарпа и его команду, сильно оттолкнувшись шестом от пола бальной залы, послал лодку вперед. Хламслив откинулся на свернутый матрас и закрыл глаза; Профессоры остались позади; санитар думал о том, что когда они доберутся до лазарета, он постарается убедить Доктора лечь поспать пару часов и забыть на время о пострадавших и несчастных, об умирающих и мертвых.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
В свое время Ирма работала, не покладая рук, обустраивая дом. В это обустройство она вложила много сил, много раздумий и — по ее мнению — много вкуса. Тщательно была продумана цветовая гамма, и в комнатах не было ни единого цветового или какого-то другого диссонанса; здесь все было исполнено столь тонкого вкуса, что Рощезвон никогда не чувствовал себя уютно в собственном доме, который вызывал в нем чувство неполноценности; серо-голубые занавеси и голубино-серые ковры вызывали в нем отвращение, словно они были виноваты в том, что Ирма выбрала именно их. Но Ирма не обращала на это никакого внимания. Она считала, что он, будучи просто мужчиной, ничего не понимает в «художественных» делах. Она выразила себя как женщина в элегантной игре пастельных тонов. Ничего резкого, никаких цветовых столкновений — ибо нечему было сталкиваться, все шептало о спокойствии, безопасности, все было рафинировано до крайности. Но нагрянули варварские воды и разрушили плоды стольких усилий, разрушили все это средоточие рафинированного вкуса. Где все это теперь? Где? Как это вынести! Как это вынести! Только подумать, что все ее старания пошли насмарку из-за этого гадкого, отвратительного, бессмысленного, никому не нужного дождя, что этот идиотский, непотребный потоп уничтожил выпестованное ею создание вкуса и мысли!
— Я ненавижу эту природу и все ее проявления! — восклицала Ирма. — Ненавижу эту гадость, эту мерзкую тварь...
— Ну, ну, ну, не надо так, — бормотал Рощезвон, раскачиваясь в гамаке и взирая на потолочные балки. (Ему и Ирме была предоставлена маленькая комнатка почти на чердаке, в которой они могли с некоторым удобством переживать свои несчастья). — Не стоит, мое невежественное дитя, говорить о природе таким образом. Боже, она того не заслуживает. Нет, черт возьми, думаю, что не заслуживает.
— Природа, природа, — воскликнула Ирма презрительно — Ты что, думаешь, я боюсь ее? Плевать я хотела на нее! Пускай забавляется так, как ей нравится!
— Кстати, ты ведь сама — часть природы, — сказал муж после непродолжительного молчания.
— Не говори ерунды, мой глупенький.. мой глупенький... — Ирма, не найдя нужных слов, замолчала.
— Ну, скажи же, скажи, кто я? — пробормотал Рощезвон. — Выскажи все, что у тебя на уме, все, что есть в пустой женской головке. Ну, назови меня глупым стариком, как это всегда делаешь, когда сердишься на меня по какому-то другому поводу! Если ты не сама природа или не
— Я женщина! — взвизгнула Ирма, глаза которой наполнились слезами. — А мой дом... а мой дом под... под... водой... затоплен этой гадкой водой!
С огромным усилием Рощезвон передвинул свои тощие ноги и свесил их с края гамака. Когда ноги нащупали пол, старик с трудом выбрался из гамака и неуверенно двинулся, шаркая ногами, по направлению к жене. Он считал, что совершает исключительно благородный поступок — ему было так удобно в гамаке, а он, несмотря на то что его рыцарский поступок наверняка не оценят, вылез из него! Но что поделаешь, такова жизнь! Иногда приходится делать вещи, необходимые для поддержания своего духовного статуса, но помимо этого, эмоциональный всплеск жены нарушил его спокойствие. Требовалось что-то предпринять. Ну почему она производит такой пренеприятнейший шум? Ее голос вонзался ему в мозг, как нож.
Но какими жалкими были ее выпади против Природы! Как его жена невежественна! Словно природа должна была остановить подъем воды сразу, как только та стала подбираться к ее будуару! Словно воды потопа должны были замереть и зашептать «Стой, тшш, тихо, это комната Ирмы, все здесь цвета лаванды и слоновой кости»... да, лаванда, слоновая кость... угораздило же иметь такую жену... ей-Богу и все же... и все же... Испытывает ли он к ней только жалость или какие-то еще другие чувства? Рощезвон не мог бы ответить на этот вопрос.
Подойдя, он сел рядом с женой, примостившейся на крошечном диване, стоявшем под маленьким окошком у самого потолка, и обнял ее за плечи своей длинной, разболтанной рукой. Ирма вздрогнула, напряглась, но тут же расслабилась и не попросила мужа убрать руку.
В маленькой комнатке почти на вершине огромного Замка, раскинувшегося гигантским каменным телом, артерии которого были наполнены водой, сидели рядом старик и его жена и смотрели на стену напротив них, на которой обвалившаяся в одном месте штукатурка оставила темный след, по своей форме напоминавший сердце.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Нельзя сказать, чтобы Фуксия не сопротивлялась черной меланхолии, которая все более охватывала ее, но она все чаще поддавалась приступам подавленности и крайнего уныния.
Эмоциональная, любящая, хотя и несколько меланхоличная девочка имела все данные для того, чтобы стать вполне счастливой женщиной, но ей не хватало жизнерадостности. И все, что произошло с ней, изгнало из ее груди всех ярких и светлых птиц ее души, которая, несмотря на свою предрасположенность к счастью, была более склонна к тьме, а не к свету. Казалось, что Фуксия специально была выбрана судьбой для того, чтобы обрушить на нее тяжелые удары.
Ее потребность в любви так и не была удовлетворена, ее любовь к другим осталась никому не известной и невостребованной. Цветы ее души, никем не увиденные, увядали в темноте. Ее душа широко раскинула свои зеленые густолиственные ветви, но никакие усталые путешественники не проходили и не отдыхали в их прохладной тени и не вкушали ее сладостных плодов.
Постоянно оглядываясь в прошлое, Фуксия видела лишь чреду злоключений, выпадавших на ее долю; несмотря на свой титул, Фуксия мало значила в глазах Замка, она была никому не нужной, неприкаянной, одинокой. За свою жизнь она испытывала теплые чувства лишь к старой няне Шлакк, к своему брату Титу, к Доктору Хламсливу и, как ни странно, некоторым образом к Флэю. Няня Шлакк и Флэй были уже мертвы, Тит очень сильно изменился. Брат и сестра любили друг друга, но между ними встала стена отчуждения, нечто такое, что ни он, ни она не были в состоянии разрушить.