Горменгаст
Шрифт:
— Я хотел бы поинтересоваться, — сказал наконец Рощезвон, широко зевая и обнажая свои изъеденные кариесом зубы, — прячется ли за этой маской грязи и чернил молодой человек — не очень усердный, надо прямо сказать, в своих занятиях — по имени Псоглаз? Прячется ли человеческое тело в той жалкой куче лохмотьев, а если да, то принадлежит ли это тело тоже Псоглазу?
Рощезвон снова зевнул. Один его глаз был устремлен на настенные часы, а второй — продолжал вопросительно взирать на Псоглаза.
— Хорошо, я сформулирую свой вопрос проще. Это действительно ты, Псоглаз? Это ты там сидишь на второй парте
Псоглаз — ничтожная маленькая фигурка — заерзал на месте.
— Отвечай мне, Псоглаз! Ты что-то там вырезал на парте, думая, что твой учитель спит и ничего не видит?
— Да, учитель, — сказал Псоглаз неожиданно громко, настолько громко, что сам вздрогнул, и стал озираться по сторонам, словно в поисках источника такого громкого звука.
— И что же ты вырезал там, мой мальчик?
— Собственное имя, учитель.
— Что, полностью имя и все прочее?
— Я успел вырезать только три первые буквы, учитель.
Рощезвон медленно поднялся и, закутанный в мантию, так же медленно двинулся по пыльному проходу к парте, за которой сидел мальчик. Профессор выглядел благодушно и царственно.
— Ты даже не закончил вырезать "О", — сказал он каким-то далеким, скорбным голосом. — Заканчивай эту букву, но остальные тут не вырезай. — Глупая ухмылка стала захватывать нижнюю часть лица Рощезвона. — Оставь недостающие буквы для своего учебника по грамматике!
Учитель произнес последнюю фразу веселым голосом, совершенно не обычным для него, и начал смеяться так, что явно возникла опасность — смех этот прекратить не удастся. Однако неожиданно смех прервался — Рощезвон схватился за челюсть, зубы в которой взывали к тому, чтобы их удалили.
Через несколько секунд Рощезвон сказал:
— Встань и выйди из-за парты.
Затем он сам уселся за парту, взял перочинный ножик, лежащий перед ним, и стал вырезать недостающие части буквы "О". За этим занятием его застал звонок. Мальчики бурным потоком ринулись к двери, словно надеялись обнаружить за нею воплощение всех своих мечтаний. А вдруг там, за дверью, их ожидают романтические приключения, которые принесет в своих когтях орел или олень на ветвистых рогах?
ИРМА ЖЕЛАЕТ УСТРОИТЬ ЗВАНЫЙ УЖИН
— Хорошо, мы организуем для тебя званый ужин! — воскликнул Хламслив. — Обязательно организуем!
В его голосе прозвучало дикое и одновременно радостное отчаяние. Радостное — потому что было принято хоть какое-то решение, пусть и неразумное. Отчаяние — потому что жизнь с Ирмой была полна отчаяния в любом случае. Невыносимость ситуации лишь усиливалась ее страстным желанием устроить прием.
— Альфред, Альфред, ты серьезно? Ты постараешься все устроить, Альфред? Ты используешь все свои связи, правда?
— Я буду тянуть за все ниточки связей, даже если они порвутся, Ирма.
— Я вижу, что ты полон решимости, Альфред, ты полон решимости! — проговорила Ирма, задыхаясь от сладкого волнения.
— Я бы сказал, что это ты полна решимости, о милая моя Суета! А я лишь подчинился твоей решимости, ибо я слаб. Из меня можно вить веревки.
В его визгливом смехе прозвучали нотки, которые давали понять, что веселье его было в некоторой степени деланным. Не замешалась ли туда горечь?
— В конце концов, — продолжал Хламслив, взгромоздясь на спинку стула (теперь он сидел на спинке стула, поставив ноги на сиденье и положив подбородок на колени; в таком виде он поразительно напоминал сверчка). — ... В конце концов, ты ожидала этого столь долго. Очень долго. Но, как ты прекрасно знаешь, я бы все-таки не советовал тебе устраивать такой прием. Ты человек совершенно неподходящего склада для званых ужинов. Совершенно неподходящего склада. В тебе нет той бесцеремонности и бездумности, которые обеспечивают успех вечеринке. Но в тебе есть решимость.
— Я столь полна решимости, что ее не выразить словами!
— А считаешь ли ты, что твой брат сможет достаточно уверено выступать в качестве хозяина?
— О Альфред, я могла бы так считать, — прошептала Ирма сурово. — Я бы так считала... я бы ничуть в этом не сомневалась, если бы ты не пытался умничать по любому поводу. Меня так утомляет то, как ты изъясняешься. И к тому же мне не нравится то, что ты говоришь.
— Ирма, — сказал ее брат, — мне это все самому не нравится. Все, что я говорю, для меня самого звучит таким избитым и ненужным. Между мозгом и языком огромное расстояние.
— Вот именно такие благоглупости, изрекаемые тобой, мне и не нравятся, — с неожиданной горячностью вскричала Ирма — На нашей вечеринке мы что будем делать — беседовать друг с другом или выслушивать твое глупое словоблудие? Ответь мне, Альфред, ответь мне сейчас же!
— Я буду изъясняться максимально просто. Что мне еще сказать?
Он спустился со спинки стула и уселся на сиденье. Затем, слегка наклонившись вперед и зажав руки между коленями, он вопрошающе посмотрел на Ирму сквозь мощные стекла своих очков. Ирма, глядящая на брата сквозь темные стекла своих очков, с трудом различала увеличенные линзами глаза Хламслива.
Ирма почувствовала, что в данный момент она имеет некоторое моральное преимущество над своим братом. Его уступчивый вид придал ей силы, и она решилась раскрыть ему истинную причину того, почему она так страстно жаждет устроить этот прием, поведать ему все, что у нее на уме... ибо она нуждалась в его помощи.
— Ты знаешь, Альфред, — сказала она, — я собираюсь замуж.
— Что? Ты шутишь?
— Нет, не шучу, — пробормотала Ирма. — Я говорю совершенно серьезно.
Хламслив уже было собирался соответствующим тоном спросить, кто же этот счастливчик, но взглянув на свою сестру, сидящую с выпрямленной спиной на стуле, такую бледную, почувствовал, как его сердце сжалось от сочувствия к ней. Он прекрасно знал, как мало возможностей она имела для встреч с мужчинами; он знал, что ей ничего не известно о тонкостях любви и ухаживания, кроме того, что она вычитала в книгах. И он знал, что ничего не стоит вскружить ей голову. В дополнение ко всему, он был уверен, что никаких вероятных претендентов на ее руку не было. И поэтому сказал: