Город богов
Шрифт:
"Мати родилась в пустыне, — пришла ему в голову мысль, которая могла все объяснить. — Она не слышит зов камня, потому что чужая ему не только по жизни, но и от рождения".
Он перевел взгляд на дочку, спеша убедиться в верности своего предположения. Глаза девочки были настороженно сощурены, губы плотно сжаты, лоб нахмурен. Она сосредоточенно смотрела на магический камень, думая о чем-то, известном только ей, не спеша делиться сокровенным даже с отцом.
Это была ее тайна, последняя из оставшихся, о которой не знал никто, кроме Шамаша. Рука поднялась к груди, нашарила камешек-талисман,
От него веяло теплом и покоем, казалось, что он бьется в такт с ее сердцем, то ровно — когда она поворачивалась к стенам, откидывала голову назад, чтобы взглянуть на купол небес, то убыстренно — взволнованно — стоило ей пусть даже неосмысленно скользнуть взглядом по священному камню.
После того случая с чужим караваном Мати стала во многом полагаться на мнение камня. Когда он говорил: остановись, она замирала, сколько бы всего любопытного ни ждало ее там, за поворотом. Когда ее тело замораживал ужас, а талисман убеждал: "не бойся", она верила ему, а не своему страху… Как-то девочка рассказала об этом Шамашу. Тот пожал плечами, взглянул задумчиво, однако без тени укора или несогласия. "Камень — хороший советчик и верный друг, — проговорил он. — Слушайся его. Он может многому тебя научить. Только помни — ты его хозяйка, а не он господин твоей воли…"
Он всегда говорил с ней, как со взрослой. Мати это нравилось. Даже когда она никак не могла понять, что он имел в виду. Она научилась всякий раз превращать это в своего рода игру — череду вопросов и ответов, с помощью которых она находила разгадку — конфетку в мешке с подарками…
Мати улыбнулась своим мыслям. Но тут… Девочка вздрогнула, почувствовав, как забился, затрепетал камень у нее на груди. Она огляделась вокруг, ища причину, возможно — знак приближения опасности.
Но единственное, что она увидела, был какой-то горожанин, подходивший в священному камню.
Мати открыла рот, собираясь сказать… И так и застыла, не спуская взгляда с мужчины, с трепетом ожидая, что будет дальше. Ею овладело странное оцепенение, словно боги лишили ее возможности двигаться, говорить, даже думать, чтобы она не смогла вмешаться в судьбу, изменяя то, что уже было записано в книгу госпожи Гештинанны.
Горожане замерли на своих местах. Никто не оспаривал права того человека первым испытать свою судьбу. И дело здесь было не в признании его первенства, а отсутствии у других мужества сделать первыми решающий шаг. С нетерпением и тревогой, с надеждой и, в то же время, с робкой мыслью — "Может, все-таки новым Хранителем станет не он, а я…", они ждали, что будет дальше.
— Нет! — вдруг вскрикнула Лика, сжав вмиг ставшими холоднее льда пальцами руку караванщицы. — Не делай этого!
Мужчина остановился, повернул к ней лицо, удивленный странным поведением девушки и одновременно разгневанный тем, что кому-то вздумалось остановить его в шаге от цели.
— На камне лежит кровь! Он не примет силу жизни! Он жаждет лишь новых жертв!
— Это богиня смерти тебе сказала? — резко бросил ей горожанин.
— Я… — она растерялась, расслышав в голосе не только недовольство, но и недоверие, словно мужчина полагал, будто та, на ком лежит покровительство госпожи Кигаль, выполняя волю своей хозяйки, специально мешает жителям города
В глазах Лики зажглись слезы.
— Ну что ты? Успокойся, дорогая, — зашептал ей на ухо добрый, заботливый голос караванщицы, мягкие теплые пальцы коснулись плеча.
— Почему они так? Я ведь не виновата, что госпожа Кигаль выбрала меня!
— Конечно, милая. Такова была воля богини и не дело смертному идти Ей наперекор!
— Я просто хочу помочь! — она вновь повернулась к женщине. Если бы Лина не знала, что ее спутница слепа, она бы подумала, что девушка не просто смотрела ей в глаза, но заглядывала в самую душу. — Пожалуйста, уговорите его остановиться! Сейчас нельзя касаться камня!
— Пап, — Мати потянула отца за руку. — Она права, — лицо девочки стало холодным, словно его обдуло дыханием метели. Глаза, глядевшие на камень, потемнели.
— Дочка, откуда нам с тобой знать это? Мы ведь караванщики.
— Я знаю, — упрямо настаивала на своем девочка. — Останови его!
Атен заглянул ей в глаза. В них была такая убежденности, что в душу караванщика закрались сомнения.
"Малышка столько времени проводит с богом солнца… Возможно, Он обучил ее чувствовать такие вещи…" — мелькнуло у него в голове.
— Послушайте, — повернувшись к горожанам, неуверенно проговорил он, — может вам действительно не стоит торопиться… Времени еще достаточно, и…
Шедший к камню даже не взглянул на чужака. Его глаза были прикованы к камню, чье мерцание передавалось им, наполняясь отсветами пламени, как ледяная корка, отражавшая свет далеких звезд. Рука потянулась… Или это камень подался вперед, навстречу человеку. Так или иначе, они соприкоснулись… И в тот же миг залу озарила яркая вспышка, заставившая всех зажмуриться. Неведомая, безжалостная сила, вырвавшись молнией из бесконечности, скрытой под черной поверхностью талисмана, вонзилась в тело горожанина, отбросила к стене, заставив собравшихся в зале в ужасе отпрянуть в стороны, с силой ударила о камни, разбросав вокруг кровавые брызги, затем, оставляя алый след, протащила назад, чтобы камень омылся кровью своей жертвы, принял ее последний вздох.
Прошло несколько мгновений тягостного, оцепеневшего от ужаса увиденного молчания. В тишине не было слышно даже дыхания, словно люди были не в силах заставить себя вдохнуть наполнившийся смертью воздух.
Затем, ощутив страх куда раньше понимания, толпа низко зашипела, загудела, словно осиный рой.
— Уходим отсюда! Скорее, прочь! — никто больше и думать не мог о том, чтобы приблизиться к камню, коснуться его. После того, что совершилось у них на глазах, это казалось немыслимым.
Но, как они ни старались, как ни спешили, им не удалось сдвинуться с места. Ноги приросли к полу, тело отказалось повиноваться, а камень, не спуская с пришедших к нему бесконечного множества своих пристальных сверлящих насквозь глаз, взял полную власть не только над душами, но и телами и теперь смеялся над теми, в ком видел лишь жертв.
— Пап, — вывел Атена из оцепенения голос дочери, — я знаю, что сама напросилась сюда. Но… — она огляделась, недовольно сморщилась, — давай уйдем. Мне здесь не нравится.