Город клинков
Шрифт:
– Ну хорошо, – говорит она наконец, и хотя голос у нее спокойный, слушать ее как-то неуютно. – Я это сделаю.
– Сделаете?
– Да. Почему бы и нет.
Она кладет смятый комок бумаги на кухонный стол и улыбается. Улыбается так, что у Питри мурашки по спине бегут: ему приходилось видеть такие лица. С безуминкой в глазах. Такие лица у солдат, которые слишком долго воевали.
– Хуже не станет. Потому что хуже не бывает.
– Я… я уверен, премьер-министр будет в восторге, – выговаривает наконец Питри.
– Так что это за операция?
– Ну, как я уже сказал,
– Пусть тебя демоны заберут, Питри, я только что сказала – да, ты что, не слышал?
– Считается, что вы согласились только после того, как вы сядете на корабль.
Мулагеш прикрывает глаза.
– Во имя всех…
Питри быстренько выуживает из сумки папку и вручает ей.
– Вот инструкции касательно вашей поездки. Обратите внимание на дату и время отправления. Полагаю, что по крайней мере часть времени мы будем путешествовать вместе. Смею надеяться, что через три недели я вас снова увижу, генерал.
– Ура.
Мулагеш принимает папку. И тут же печально горбится:
– Питри, говорят, мудрость приходит с возрастом. Так почему же я продолжаю раз за разом ошибаться?
– Я… боюсь, я недостаточно компетентен, чтобы ответить на ваш вопрос…
– Ну ладно. Ты, по крайней мере, честен со мной.
– Могу ли я обратиться к вам за одолжением, мэм? Мне нужно вернуться в Галадеш, чтобы уладить кое-какие дела, но, учитывая сегодняшние происшествия, я…
И он многозначительно смотрит на ее коллекцию холодного оружия.
– Что-нибудь на дорожку? Чтобы без проблем до порта дойти, да?
– Я ошибочно предполагал, что Джаврат – цивилизованное место.
Мулагеш насмешливо фырчит:
– Я тоже так… ошибочно предполагала. Так, дай-ка я тебе выдам какую-нибудь штуку, страшную снаружи, добрую внутри, а то ты ненароком поранишься.
– Я прошел курс молодого бойца, когда получил назначение в мирградское посольство!
– Я знаю, – кивает Мулагеш. – Этого-то я и боюсь. Фиг его знает чему они тебя научили, разве что как ловчее ногу себе отстрелить.
Питри смиренно кланяется, когда Мулагеш встает и, чеканя шаг, скрывается в каком-то темном углу, где начинает рыться. А ведь она всегда так ходит – словно на плацу марширует…
Как только генерал разворачивается спиной, Питри хватает смятое в комок письмо. Это, конечно, безобразное превышение полномочий, не говоря уж о том, Шара ему доверяет, а он… Ну, извините, плохонький из него шпион… хотя чего это он, он вообще ведь не шпион!.. И Питри сразу становится легче на душе.
Развернув письмо, он таращится на строчки.
– Чего-о-о?.. – вырывается у него.
– Чего-чего? – откликается Мулагеш из соседней комнаты.
– Н-н-ничего! – И Питри моментально сминает письмо обратно в комок и кладет на кухонный стол.
Мулагеш возвращается с огромным длинным мачете.
– Уж не знаю, для чего его использовал прежний хозяин, – говорит она. – Может, тиковое дерево рубил. Но если сейчас им можно разрубить подтопленное масло, я буду удивлена, не скрою.
Она вручает ему железяку и провожает до двери.
– Значит, через три недели, да?
– Именно.
– Тогда у меня есть еще три недели, чтобы пожрать, – говорит Мулагеш. – Вряд ли на Континенте вдруг взяли и научились готовить дим-самы и рис… И вот еще что…
И она прижимает руку к животу:
– Я уж думала, с капустой навсегда покончено…
Питри прощается с ней и идет вверх по склону холма. Оборачивается. Какая же у нее все-таки жалкая хибара, и весь песок вокруг битыми и пустыми бутылками усеян…
Хотя раньше ему никогда не приходилось участвовать в настоящей спецоперации – ну разве что в Мирграде, но Мирград не в счет, – однако как-то странно все начинается… И вот это еще. Письмо. Почему она согласилась? Ведь там всего-то было написано: «Пусть это будет не зря».
2. Старая добрая лошадка
Я прошла через смерть и огонь, чтобы прийти и спросить вас: неужели мы не можем стать лучше? Неужели мы настолько самодовольны и мелочны, что нам недоступны даже мечты о лучшем будущем – не только для Сайпура, но и для всего человечества?
Наши предки стали живой легендой: они изменили мир. Неужели мы настолько узколобы, что откажемся от этого наследия и после нашего краткого пребывания на этих берегах не оставим миру ничего нового?
Из послания парламенту премьер-министра Ашары Комайд, 1721 г.
Она просыпается среди ночи. И пытается не закричать. Крик бьется в глотке, раздувается внутри пузырем горячего воздуха, и она колотит руками и ногами, пытаясь ухватиться, уцепиться хоть за что-то, вот правая рука сминает в комок простыню, ступни уперлись в каменную стену… Она бьется и сопротивляется, а мозг упрямо твердит, что она все еще там, в посольстве, пять лет назад, рука ее завалена обломками, небо заплыло дымом, а мир рухнул, провалился и обрушился в одно мгновение. И она ворочается на простынях, но все равно видит молоденького солдата: он лежит ничком на бетоне, а в ухе все набухает и набухает капелька крови, а потом она надувается и вытекает красной дорожкой, еще и еще одной, и они бороздят гладкую щеку парнишки, который так и не успел обзавестись щетиной.
Мулагеш вслушивается – а где же шум волн? Она знает, волны никуда не делись. Она знает, где находится. Просто нужно за что-то уцепиться и держаться.
Наконец она улавливает тихий равномерный гул прибоя, вода шуршит песком, отползая с берега – всего в нескольких сотнях ярдов от ее домика.
Ты в Джаврате. И ты знаешь, что ты в Джаврате. Не в Мирграде. Все это случилось давным-давно. Было и прошло. Просто слушай шум прибоя…
Она пытается вспомнить, как это – расслабиться. Надо просто приказать каждой мышце по очереди – все, хватит. Ну вот, тело обмякло. И тогда его заливает боль – потому что каждая мышца помнит, как это – напрячься до упора, в камень, чуть ли не до разрыва.