Город мясников
Шрифт:
А дятел этот, второй, здоровый, которого Фриц повалил, вскочил вдруг, граблями машет, млин, Латышу бровь разбил и Роммелю губы. Тут я ему в ноги бросился, младший Шварц руку держит, а старший в щи ему, раз, другой, то ли кастетом, то ли чем, я не видел. Дятел сложился, за харю держится, воет; мы ему еще по жопе надавали. Одна из телок прыгнула на Шварца с ногтями, рожу ему вспорола, дура. Нашла, млин, на кого прыгать!
Шварц ее за волосы взял и так о стену приложил, что больше не царапалась. А Мюллер только кричал, чтобы ножами их не трогали, млин, чтобы на мокруху не подписывались
Бабы орать начали, а там еще через парк придурки какие-то тащились, но никто не встрял. Так всегда, никто не подходит, на измене сразу, как мочилово заметят. Ильич как-то оборзел, когда мы со «спартаковцами» махались. Начал он, короче, матом орать, ну, на прохожих. Просто так, прикинь, бакланы какие-то шли, взрослые, лет по тридцать, и ни фига! Ильич посылает их, ржет, а они идут, типа, не замечают. А один динозавр с клюкой даже сказал – так их, врежьте им ребята! Это он насчет дуриков московских, мол, не фиг к нам в город ездить! Мы тогда деду, млин, полбутылки «Разина» оставили. Ясное дело, патриот, не засранец какой-нибудь…
Запинали мы этих волосатиков вонючих, даже скучно было. Я маленько пересрал, что Мюллер того козла в луже до смерти замочил, цепью своей. Тот лежит и вообще ни фига не шевелится, мордой в воде, и промокло все у него, свитер, брюки. Роммель еще сверху на нем попрыгал, а Борисов-младший предложил: давайте их обоссым, а Шварц сказал – сперва карманы вывернем.
– Поднимай их! – приказал Мюллер.
«Не надо, ребята…»
– Не надо, ребята! – заскулила рыжая.
– Томас, дай ей в щи, чтобы заткнулась!
Мы их подняли и потащили за ограду, к подвальчику, где замок скинули. А телки их плакали, одна все кричала: мальчишки, ну не надо, ну отпустите… А Зима и Роммель схватили эту дуру за волосы и разбили ей рот. Она стоит и харкает кровью, а Зима ей джинсы начал снимать, придурок! Роммель сказал – будешь орать, сука, навсегда щи испорчу! А Мюллер дал ему поджопник и сказал, чтобы телок не трогали. Рыжая сразу заткнулась, они могли бы свалить, но пошли тоже с нами, почти подгонять не пришлось. Бабы же вечно на измене, что им морду порежут.
Там тоже, за парком, прохожие шли, дятлы всякие, но никто ни хрена не сказал; сделали вид, будто ничего не замечают. Темно уже было, но нам улицу пришлось переходить. Один только раз пацан этот в красной кофте, которому Фриц башку прутом рассадил, сбежать пытался. Вырвался, короче, но Шварц ему перо показал, и тихо до подвала дошли. А когда дошли, оказалось, что тот здоровый, что двум нашим рожи разбил, он, типа, черномазый наполовину или на треть, хрен его разберет. Но не хачик, это точно, а скорее, папашка из ниггеров был.
А Мюллер сказал – пускай наши девчонки домой валят, но Стелла заявила, что останется. А подружка Шварца тоже сказала, что хочет посмотреть. Мы тогда телок в углу посадили и велели Зиме присматривать, а хип-хоперов уродских на колени поставили. Мюллер спросил:
– Что, гомосеки долбаные, ниггеровский музон слушаем?
Все заржали. Этот, что чуть в луже не утоп, в штанах уродских, шепелявит:
– Это не ниггеровская…
– Ах ты, чмо! – Шварц ему в щи как заедет, тот и откинулся.
– А прикид яйца не жмет,
– Сколько вас учить, дятлов, что в нашем городе по улицам в этом говне ходить нельзя?!
– Латыш, дай веревку!
Веревки не было, но на трубах там проволока валялась. Латыш с Роммелем целый моток, млин, принесли. Мы черномазого этого прикрутили, он никакой был. Остальных двоих Мюллер сказал отмудохать, а с этим, мол, еще побазарим, больно наглый. Отмудохали мы их кайфово.
А телок Зима и Роммель предлагали по кругу пустить, рыжая разоралась, короче, в трубу вцепилась, не оторвать, и тут Борисов-младший ей по ребрам ботинком засадил. Я сказал Борисову, что баб бить не полагается, и Лось ему сказал, что он – говно. Шварц-старший сперва на нас с Лосем попер, но Мюллер тоже с цепью выполз, и тот притух, брата своего отозвал, короче.
А рыжая, млин, так и выпала в осадок, лежит и не дышит. Латыш, такой, заржал и говорит Борисову – вот сам жмурика и дери! А Мюллер говорит – на хрен, оставьте эту телку, пока не сдохла. Но она не сдохла, я подошел, посмотрел.
– Что, манда, чуркам давать научилась, а с нами не хочешь? – спросил Фриц и дернул ее за волосы.
Но базарить там не с кем было, глаза у дуры закатились, вся рожа в земле и стеклом порезанная, а потом еще ее стошнило. Стелла ильичевская сперва хихикала, а потом сказала, чтобы рыжую не трогали, потому что у нее припадок. Никто ее и не собирался трогать; очень нужно с заблеванной дело иметь!
А вторая, тощая, запела, что все сделает, лишь бы не били. Зашибись, сказал Лось, да кому ты нужна, Аура. Поставил ее на колени тоже. У этой дуры все краски ее по роже потекли, некрасивая стала, и сережка одна порвалась вместе с ухом. Это Роммель, дурак, постарался. Они с нее содрали куртку, потом Шварц сказал, чтобы сняла майку сама.
«Снимет», – подумал я.
Она, млин, заплакала опять, но сняла. А Мюллер снова прогнал такую тему, чтобы ее не трогали. Он как почуял, Мюллер, что пора было валить. Обычно Мюллера все слушали, особенно без Ильича, но сегодня с нами были Борисовы-придурки, им Мюллер по фиг, а Зиме и Роммелю бабу обещали. Если бы Мюллера послушали, млин, не влипли бы в такое дерьмо. Я снова увидел заранее, но ничего не сказал. Мне было интересно поглядеть, чем все кончится.
Натурально ведь влипли.
Я тоже хотел сказать нашим, что уродов мы отлупили и пора сваливать по домам. Но не сказал, мне же тоже поглядеть хотелось, как Мюллер этого полуниггера допрашивать будет. Но дура эта, тощая, сама раздеваться начала, мы с Лосем, такие, переглянулись и офигели. Я так ее вообще трогать не собирался, очень мне нужно; мне Стелла подмаргивала, что вместе поедем! Но Томас и младший Шварц совсем с катушек соскочили, как гопота голимая.
Шварц приказал, чтобы она раком встала, а потом – чтобы сиськами трясла. Я Шварцу сказал, что баб трогать нельзя, но он меня не слушал. Тут черный этот баклан очнулся, из проволоки как-то вывернулся, но Фриц ему прутом опять по кумполу дал, и все заржали. И часы у этого баклана с руки снял, и ремень хороший, кожаный. А Мюллер сказал – оторви ему пуговицы на его сраных штанах растаманских, пусть с голой жопой останется.