Город пахнет тобою…
Шрифт:
Я удобно свернулась комочком и положила голову ему на ноги. Надо идти к себе, а то усну прямо тут. Но у себя очень одиноко и холодно. А тут ребята, хоть какая-то поддержка, хотя бы не так страшно за Тиля.
Мне всю ночь снился Тиль. Он смеялся, шутил, куда-то звал меня. Мы ехали на поезде по пустынным улицам. Он управлял железной махиной, я сидела рядом и любовалась им. Потом мы запойно целовались, не обращая внимания на дорогу. Его руки ласкали тело, я стонала его имя и выгибалась от удовольствия. Мы занимались любовью – очень спокойно, без спешки, нежно, словно в первый раз. И когда я уже готова была кончить, неожиданно проснулась и… Тиль лежал рядом. Смотрел
– Тиль, – выдохнула, потерлась носом о плечо, втягивая чуть сладковатый аромат.
– Спи, моя хорошая, – погладил он мою руку. – Спи.
Закрыла глаза и снова провалилась в сон.
Стук в дверь сначала казался чем-то нереальным. Где-то разрывался мой телефон. Судя по мелодии, звонил Дэвид. Судя по стуку – за дверью стоял он же. Мы с Дэном как-то одновременно сели и посмотрели на дверь. Потом на телефон. Потом до меня дошло, что на дворе день, я в номере Шенка, и Шенк сейчас сидит рядом со мной такой же сонный, как и я.
– Дэвид! – выдохнули мы одновременно.
– В шкаф! – скомандовал Дэн.
Я подорвалась с постели и метнулась в шкаф-купе. Дэн засыпал меня одеждой и задвинул чемодан. Твою мать, если меня здесь найдут, это будет такой позор…
– Где ваша крэйзи рашн? Не могу найти ее уже целый час! В номере ее нет, никто ее не видел с самого утра! Что вообще за дела? – с порога принялся наезжать на Дэна Фехнер.
– А я врач? – фыркнул он. – Хочешь, в шкафу у меня поройся, под кроватью посмотри или на балконе поищи. С чего ты взял, что она у меня в такую рань?
– Какая рань? Время – час дня!
– Я и говорю, рань… – зевнул он. – Может, она ушла в город? Мари говорила вчера, что хочет погулять по Лиссабону, по магазинам пройтись… Ну там всякие ее женские штучки…
Они прошли в глубь комнаты, и мне стало не слышно. Блин, вот ведь я попала. Ноги затекают. Надеюсь, что Дэвид не решит подождать меня у Дэна в номере. Как я могла здесь заснуть? Почему никто не разбудил? Черт, еще всю ночь снился Тиль, с которым мы трахались и, надеюсь, я не лезла с этим к Дэну… Хотя спала у него на плече. Я некстати вспомнила, что под утро просыпалась… Дэн не спал… Твою ж мать… Вот дура… Я его еще и перепутала! Хотелось провалиться сквозь землю, предварительно наложив на себя руки. Дэн подошел к шкафу, открыл одну створку и начал выбирать одежду на выход.
– Хорошо. Но мне не нравится эта затея.
Сдернул у меня с головы футболку. Я чуть убрала одежду с лица и вопросительно на него посмотрела. Дэн едва заметно улыбнулся и подмигнул мне. Чуть выпятил губы – тссс, сиди тихо. Поправил одежду на моей голове и отошел в сторону, прикрыв дверь.
Опять зазвонил мой телефон. Я дернулась. Черт! Это Тиль. На него у меня стоит заставка – его звезда во всей красе над резинкой трусов.
– Алло? – взял Дэвид трубку.
О, нет! – чуть не взвыла я. – Только не это!
– Нет, ты не ошибся… Да, это Мари свой телефон разбрасывает, где ни попадя… У Дэна… Да… Откуда я знаю? Сам бы хотел знать, где она. А ты чего ей звонишь?.. Что хотел спросить? Как что переводится?.. А… Ну, хорошо. Я ей передам… Всё, давай… Нет, завтра днем вылетаем, часа в четыре. Билеты на завтра заказаны… Да, можешь отдыхать и развлекаться. Пока.
– Дэйв, пошли. Оставь телефон, я потом ей его отдам. Пусть помучается немного.
– Найду, оторву ей голову, мерзавка! Вот ведь, загадочная русская душа! Где ее носит? – ворчал Фехнер. И я никак не могла понять – переживает он из-за меня, или просто злится.
Хлопнула дверь. Я досчитала
Зачем организаторы собирали народ, а мы приехали в тот зал, не понял никто. Тиль еще в обед сказал, что врачи под страхом полной потери голоса запретили ему петь, что горло сильно воспалено и лучше бы он вообще молчал, а не мучил связки болтовней. Он все рвался прилететь в Лиссабон, чтобы лично извиниться перед публикой, но тут уж Дэвид попросил его сидеть дома. Тиль истерил, что у него все страшно, смертельно, что нормальные люди с этим не живут, что жизнь кончена, карьера пропала, он подвел кучу народа. Надо отдать должное Фехнеру – вот что он действительно делал профессионально, так это пресекал вопли Тиля. Он забрал у Дэна телефон, отключил громкую связь и отошел в сторону. Через минуту Тиль извинился за недостойное поведение и пообещал позвонить еще. Что Дэвид ему сказал? Как он так его осадил? Как успокоил? Надо будет разболтать Фехнера на эту тему. Пригодится потом в отношениях с Тилем.
Такого позора, наверное, Даниэль Шенк не переживал никогда в жизни. Они вышли на сцену, и он, заикаясь, краснея и бледнея, объявил, что концерта не будет, неловко помахивая перед лицом микрофоном и задирая выше обычного просторную футболку. Хаген изо всех сил пытался прикинуться ветошью, на публику не смотрел, лишь изредка кивал. Клаус спрятался за козырьком кепки, виновато улыбался, руки в карманах. Когда они вернулись, их трясло. Лица отсутствующие, взгляды суровые. Матерятся через слово. Еще пресс-конференция… Которую тоже надо пережить.
В отеле все разбрелись по своим номерам. Общаться не хотелось. Дэвид утащил меня по работе на встречу с организаторами. Мы долго обсуждали условия, бодались за каждый цент и час. Я смотрела, как ловко Дэвид убеждает их, что надо сделать так, как он хочет, как выторговывает для группы удобный день, играет условиями контракта. Я переводила, прыгая то с немецкого на английский, то с испанского на немецкий. Мы как-то болтали с одной русской писательницей, живущей в Париже, о том, как тяжело нам, мульти-язычным, жить в мире моно-язычных. Она тоже владеет то ли шестью, то ли семью языками, и вот эти постоянные «переключения» с языка на язык создают очень смешные ситуации – иногда ты хочешь что-то сказать в контексте на английском языке французу, только потому, что во французском языке подобного выражения не существует. Мы тогда с ней очень веселились, разговаривая на русском с иностранными вставками. Но сейчас мне было не до веселья. Дэвид играл словами, как жонглер мячиками, и мне требовались серьезные усилия, чтобы не потерять смысл, вкладываемый им в свою речь.
– Я соскучился. Мне плохо, – опять заканючил Тиль мне в ухо, предварительно поплакавшись, какая отвратительная у него жизнь. Знал бы он, какой отвратительный день у нас всех сегодня был, не ныл бы. Дэвиду памятник надо ставить, что он так умеет вести дела. Я после этих переговоров его очень зауважала.
– Что-то болит? Горло?
– Тошнит. Голова болит. Я не могу. У меня аллергия уже на эти лекарства. Ты завтра приедешь и меня не узнаешь. Я кошмарен. У меня отекло лицо, я покрыт прыщами. Меня всего раздуло, как тогда, зимой. Я не хочу, чтобы ты меня видела.