Город Солнца
Шрифт:
— Лекарство погрузит тебя в сон, — мягко сказал Эго. — Боюсь, что испытание будет не совсем приятным. Твоя личность может испытать галюцинации подчинящиеся подсознанию. Понимаешь, воля должна быть изолированна от памяти, чтобы информация могла быть вспомнена точно и последовательно.
— Забудем о вступительной лекции, — сказал я. — Давайте покончим с этим.
Слуга вручил мне чашу.
На вкус это не имело ничего общего с овсянкой.
Глава 15
Мне снилось, будто я провожу
Поднялся ветер, который свирепо завывал среди тёмных сосен, чьи ветви мотались и раскачивались, словно тёмные крылья ветрянных мельниц, в товремя, как духи деревьев плясали под музыку всбесившегося воздуха. Небо над головой было ясным, но гора являла собой оазис в безбрежном океане облаков, защищаемым какой-то сверхъестественной силой от бури, свирепствовавшей вокруг с такой яростью, что ни один путешественик не смог бы взойти на гору без помощи потусторонних сил. Северный, западный, южный и восточные кромки неба кромсались молниями а земля была залита потоками ливня.
Ведьмы прилетали сквозь бурю, защищённые коконами непроницаемой тьмы, ведомые дьявольскими автопилотами, верхом на демонических баранах или козлах, или же на чёрных конях с горящими глазами, или на прутиках и мётлах, остро-пахнущих мазями.
Огни вспыхивали вокруг вершины горы, которая светилась фиолетовым и синим — огни, которые плясали вокруг сосен, но не пожирали их, их пламя и жар только подчёркивали темноту Божьей ночи.
Хозяин не прилетел на сборище, но просто… возник из чёрных теней горных склонов, из каждого осколка скалы. Он был чудовищен, как по размерам, так и по форме, с огромными рогами, похожими на бараньи, с козлиной бородой и с ногами огромной олбезьяны. Его ступни имели форму орлиных лап, ягодицы были как у самца-мандрилла. Свет — белый свет — плясал вокруг его лица, словно дождь из расплывчатых искр. Кожа его была прозрачной. Под плотью отчётливо был виден жёлтый череп и окружности налитых кровью глаз. Видны были и вены, которые проступали сквозь плоть, словно разветвлённая паутина толстых, просмолённых труб, казавшиеся на первый взгляд клеткой, служившей для содержания внутренностей и для демонстрации внутреннего устройства.
Плоть лица, почти невидимая, не несла на себе никакого выражения, которое можно было бы разобрать или интерпретировать. Но глаза, сидевшие в черепе и выступающие из глазниц, наливаясь кровью, казались одновремено и ужасающими и задумчивыми… свирепость, отчаянный гнев вечного страдания.
Ведьмы, прибывая одна за дугой, представлялись ему, кланялись и целовали его полу-окрашенные ягодицы. Затем своими губами, благословенными таким образом, они поворачивались друг к другу и целовались. И тогда их плоть становилась видна, их покровы исчезали под воздействием чёрной магии, открывая белизну костей и черноту вен, словно у гротескных морских созданий, изгибаясь и свиваясь при их движениях, сплетаясь и переплетаясь в кровавой страсти злобных поцелуев.
Затем начались истязания, когда ведьм, которые совершили недостаточно зла, бичевали узловатыми верёвками до тех пор, пока чёрные вены не прорвали невидимую поверхность их рассечённой кожи и брызнули чёрной кровью. И каждая чёрная капля, падавшая на землю, оставалась живой, заползая, словно червь в щели горы. Всё время, пока ведьмы кричали в агонии своей пытки, им вторило эхо божественного возмездия, которое в своё
Угощение, как и сам хозяин, выросло из вещества скал. Сгнившая трава, камни, отбросы, перегной, сосновая хвоя и птичий помёт — всё это превратилось в мясо и булки, сахар и приправы. Горные потоки наполнились смесью крови и вина, и дьявол выплюнул пламя, чтобы поджечь её. Ведьмы ели, зная, что их угощенье оставалось тем, чем было, не смотря на кажущий ся внешний вид, и подхлёстывали свои дикие развлеченья, пренебрегая этим знанием.
Затем празднующие оделись в мантии для пантомимы, превратившись в карикатуры на монахинь, церковных служек и актёров, являя, даже, какрикатуру своего собственного господина, который был представлен в сценках. Они насмехались не только над святым, но и над жизнью, смертью и таинственностью, над обыденным и над праздничным, над искусством.
И дьявол благославлял церемонию пустыми, елейными обещаниями, которые громоздились друг на друга, вызывая хохот и наслаждение.
Небо исполняло для них музыку, гром превращался в бой барабанов, ветер играл бесконечные пассажи в высоких ветвях, а сами они плясали, пока дьявол спускался к ним, беря одну за другой для исполнения извращённого духовного бракосочетания. Его палка, как и плоть лица, была прозрачной, похожей на ледяную иглу, и он входил в них её ужасающим холодом, замораживая их до последней клетки, и затем покидая их с экстатической пыткой возвращения огня и ощущений. И во время их соединения, кровь свободно вытекала и смешивалась, когда вены выступали из остекленевшей плоти и сплетались в причудливые узоры.
Шабаш всё длился и длился, замкнутый в замороженном мгновении ночи, защищённый абстракциями от вторжения внешнего мира. И бесконечная буря, огораживавшая тайеное место, свирепствовала вокруг, терзая землю.
После плясок они легли, и дьявол, снова превратившийся в скалы, принялся ласкать их всех одновременно своими каменными пальцами и рогами. И ведьмы соединили руки и коснулись ступнями тел друг джруга, превратившись в одну замкнутую огромную паутину, покрывавшую вершину горы, словно живой плащ.
Они были в трансе…
… в объятиях своих собственных снов…
… пока дьявол собирал свои инструменты вместе, делая единой личностью и единой волей, которые были его собственными совершеннейшее зло и совершеннейшее проклятье. Он наставлял их в грехе, отбирал их мысли и инстинкты, делал их послушными его собственному влиянию и злобному интеллекту, губил их души заключением дьявольского пакта, которым они отрекались от всего человеческого… пакта который оставался записанным в каждой их жилке.
Я ждал, безнадёжно, петушиного крика.
Кукареанье так и не раздалось.
На неопредлённое время потерял сознание.
Позже, я обнаружил себя летящим в ночи, как летали они, несясь сквозь бушующую бурю, но не подвергаясь его яростному воздействию.
Вокруг меня всё в мире шло своим чередом.
Словно засохший листок на свирепом ветру, меня швыряло и крутило, но я чувствовал себя таким же лёгким, как сам воздух. Струи дождя обрушивались на моё тело, но осязание куда-то отступило, и я не ощущал ни малейшего прикосновения. Молнии ударяли в меня снова и снова, со всей яростью обозлённого божества, словно разъярённые кобры.