Город у моря
Шрифт:
– Молодой человек, давай-ка сюда!
Думая, что его приглашают наваливать песок, монтер недовольно отозвался:
– Не видишь – проводку тяну?
– Слезай быстрей! Тут уже есть какая-то проводка.
Монтер неохотно слез со стремянки. Помахивая отверткой, он не спеша подошел к Тиктору и, припав на колено, небрежно поглядел на обрывок шнура.
Как крысиный хвост, шнур торчал из песка. Вокруг скрежетали лопаты, и никто не обращал ни малейшего внимания на Яшкину находку. Монтер наклонился к шнуру все ближе, ближе – казалось, он хочет лизнуть
– Эй, остановитесь!..
И тут же с ходу вырвал изо рта у подбежавшего Закаблука папиросу.
– Не паникуй!.. Скажи, в чем дело? – тронул за плечи ошалелого монтера Тиктор.
– Я не паникую. Я всевобуч проходил, – объяснил монтер. – То не проводка… то бикфордов шнур!.. Понимаете!.. Кто тут старший?
Грозные слова «бикфордов шнур», подобно молнии, вспыхнувшей среди ночи, осветили в моей памяти неудачный налет врага на штаб ЧОНа. Я не знал, что делать: кричать или рвать этот шнур?
К счастью, в эту минуту из кладовой вышел Флегонтов. Пока мы очищали плац, Кирилл Панкратьевич Флегонтов, Турунда и другие формовщики годами постарше помогали слесарям из инструментального проверять запасные машинки.
– Кирилл Панкратьевич!.. Сюда! – крикнул Тиктор на весь цех.
Флегонтов чуть-чуть ускорил шаги и, подходя к плацу, спокойно спросил:
– Что случилось?
– Да вот, гляньте-ка… – показал ему монтер.
– Бикфордов шнур?.. – проронил Флегонтов. – Откуда? – И тут же, принимая на ходу решение, крикнул: – А ну, не курить здесь!
Он быстро зашагал в застекленную конторку, и мы увидели, как зашевелились его губы, когда он схватил телефонную трубку…
Устали мы на воскреснике до ломоты в костях. Покидали цех уже в сумерки, когда последняя, двенадцатая машинка переползла с деревянных катков на каменное основание фундамента. Думалось не раз, что от криков «раз-два – взяли!» стекла с крыши посыплются на азартный коллектив молодежи и стариков.
В промежутках между машинками плотники поставили сколоченные ими чистенькие, пахнущие смолой ящики для формовочной смеси. Новая проводка уже белела повсюду. Смоченный водой каменный под издали казался вороненым.
Для того чтобы новые двенадцать «пулеметов» застучали без перебоев, предстояло еще выверить их в серийной работе. Следовало чернорабочим подтащить сюда сотни новых опок и разгородить решетчатыми штабелями каждую работающую пару. Десятки тонн годного для набивки, чисто просеянного, влажного песка надо было доставить сюда от бегунков и рассыпать кучами в рост человека на новом, отвоеванном нами у цеховой свалки просторном плацу. Но самая трудная подготовительная работа была уже сделана на воскреснике.
Казалось, можно было нам, усталым до изнеможения, упасть без промедления на жесткие матрацы и забыться в тяжелом сне. Впереди ждала нас целая неделя сдельной работы. Но мы, и придя домой, все еще не могли успокоиться.
– Когда же они ту мину заложили? – спросил
– Ясно когда: как Врангель убегал! – ответил я. – Их пароходы в тот год и в Азовское море заходили. А как пришло время сматывать удочки, они и решили взорвать завод, чтобы нам не достался, да что-то им помешало. Дядя Вася не зря мне рассказывал, как иностранные техники по ночам в цехах шныряли…
Внизу, в садике, скрипели цикады. Слышно было, как тяжело вздыхает сквозь сон в своей комнатке квартирная хозяйка.
Беседуя вполголоса с друзьями, я все время мысленно был еще там, в литейном, и видел снова, как осторожно монтер откапывал под основанием недостроенного мартена бикфордов шнур, засыпанный песком. Еще до того как появился в нашем цехе вызванный по телефону Флегонтовым начальник горотдела ГПУ – низенький, на первый взгляд добродушный человек в сером коверкотовом костюме, – сам Флегонтов обследовал таинственный ящик, клейменный заграничными надписями, и сказал, что его содержимого вполне хватило бы, чтобы подорвать не только основание мартеновской печи и грушу для плавки меди, но и ведущую к вагранкам капитальную стену цеха.
Толя Головацкий показал нам на этот ящик со взрывчаткой и сказал: «Смотрите и запоминайте, какие подарки оставила рабочему классу иностранная буржуазия! Чертежи увезли, а взрывчатку тут положили. Для чего, спрашивается? А для того, чтобы, подорвав литейную, остановить на долгие месяцы завод. Чтобы полить вот этот песок рабочей кровью».
– Одно тут неясно, – нарушая тишину, сказал Бобырь. – Буржуи-то сюда вернуться хотят. Зачем же им, спрашивается, литейную подрывать?
– Смешной ты, право! – совсем по-взрослому ответил Саше Маремуха. – А страховка на что? Возможно, еще до революции Гриевз завод застраховал. Что бы ни случилось, он свои миллионы всегда от страхового общества получит, дай ему только снова до власти здесь дорваться.
– Ну хорошо, – не унимался Бобырь, – а чего они этот шнур понадежней не заховали?
Тут новая догадка осенила Петра:
– Кто знает, может, кто-нибудь из буржуйских холуев нарочно вытащил его наверх? Мы на эту свалку все время остатки чугуна выплескивали. Представьте себе – попадет капелька чугуна на этот шнур, и мина рванет!
– Даже страшно подумать! – бросил Бобырь.
– Но ты вот что скажи, Саша, – трогая Бобыря за плечо, спросил Маремуха, – отчего начальник ГПУ с тобой за руку поздоровался? Ты знаком с ним, что ли?
– Да он со всеми здоровался, – увильнул Саша.
– Не ври. С Флегонтовым и с тобой только, – возразил Маремуха.
– Не знаю, – буркнул Саша.
– Зато я знаю! Петро, дай спички!
Маремуха пошарил рукою у себя под изголовьем и, крикнув: «Лови!» – перебросил мне коробок. Чиркнув спичкой, я зажег лампу и при его разгорающемся свете вытащил из расшитого нагрудного кармашка своей рубашки сложенную вчетверо бумагу, о существовании которой чуть не забыл совсем.
– Читай, Петро! Узнаешь, чей это почерк? – сказал я, протягивая ему бумагу.