Город убийц
Шрифт:
У меня возникло острое желание написать докладную записку Нагорному.
— Эта штука у вас вообще работает? — я кивнул в сторону биопрограммера.
— Работает, работает, — сказал сидевший за столом парень, щуплый и бледнолицый.
Видимо, это и был следователь. В способность этого мальчика правильно обращаться с подержанным биопрограммером верилось слабо.
Мальчик пожал руку Ройтману. Мне естественно нет. Ничего, я привык.
— Мне туда? — спросил я следователя, кивнув в сторону биопрограммера.
— Если вы ничего
— Не хочу, — сказал я.
Не торопясь снял куртку, повесил ее на крючок к следовательской одежде и опустился на кресло под допотопным агрегатом.
— Рукав заверните, — бросил мальчик.
— Я в курсе, — сказал я и начал медленно расстегивать манжету. — Кстати, меня зовут, Анри Вальдо.
— Знаю, — сказал следователь.
— А как мне к вам обращаться?
— Эдуард Валентинович, — представился он.
— Очень приятно, — соврал я. — Можно Евгению Львовичу остаться?
Он призадумался.
— С согласия того, кого допрашивают, психолог имеет право присутствовать, — заметил Ройтман. — По закону так.
— Хорошо, — сказал мальчик.
Я благодарно посмотрел на Ройтмана.
И аккуратно завернул рукав.
— Ну, если вены найдете…
— Найду, — самоуверенно заявил мальчик.
И подсел ко мне на вращающийся стул у кресла.
Достал из стойки у изголовья резиновые перчатки и выложил на столик упакованную в пластик иглу.
Это радовало. От этого места можно было ожидать немытых рук и одной иглы на всех подозреваемых.
Спинка кресла поползла вниз, заставляя меня лечь.
По периметру биопрограммера зажегся желтоватый свет.
— Впервые вижу, чтобы человек был настолько спокоен перед допросом, — заметил следователь.
— Ну, я же никого не убивал… последние одиннадцать лет, — сказал я. — К тому же, если это первый допрос — это одно, а если сотый — все эмоции уже атрофируются.
— Анри конечно невиновен, — сказал Ройтман. — После трех лет глубокой психокоррекции убийство вообще невозможно. Только в случае крайней необходимости. Например, самообороны. Но что-то мне не верится, что эта девочка пошла на него с импульсным деструктором. Но он что-то знает. И поэтому очень волнуется. Очень! Он просто умеет не показывать, Эдуард Валентинович. Он у нас перед казнью шуточки отпускал, но я прекрасно помню, какой тогда был уровень адреналина.
— Ну, вы меня спалите, Евгений Львович, — усмехнулся я. — Неужели у меня сейчас такой же уровень адреналина?
— Не такой же, как тогда, но такой же, как утром, — сказал Ройтман.
Все-таки мои вены, а точнее их отсутствие вызывали у мальчика явные трудности. Он медлил.
Что вполне соответствовало моим целям.
Интересно, попросит помощи у Ройтмана или мимо колоть начнет. Моим целям отвечал второй вариант. Не катетер. Промах неприятен, но не опасен.
Он промазал. К сожалению, сразу понял, что промазал.
И вынул иглу.
— Эдуард Валентинович,
— Конечно, — сказал мальчик.
К сожалению, он оказался умнее, чем я думал, и помощь принял. Ройтман не промахнулся, естественно.
И комната поплыла перед глазами.
Это старое корыто действительно работало.
Теперь надо успеть.
— Эдуард Валентинович, — сказал я уже заплетающимся языком, — у меня к вам вопрос. Это важно. Сбросьте мощность чуть-чуть, а то я его не задам.
— Блефует? — спросил мальчик Ройтмана.
— Сбросьте, — сказал Ройтман.
И я слегка пришел в себя.
— Эдуард Валентинович, у вас есть допуск к секретной информации пятого уровня? — спросил я. — У Евгения Львовича я знаю, что есть.
— Анри, я тебя убью! — сказал Ройтман.
— Не убьете, Евгений Львович, — возразил я. — Даже после месячного курса психокоррекции, который проходят все психологи, это совершенно невозможно.
— Тянет время? — спросил мальчик.
— Конечно, — сказал Ройтман. — Но не врет. Выключайте!
И комната тут же приостановила вращение.
Отлично. Даже не подташнивает. И голова светлая.
— Я сейчас свяжусь с Дауровым, — сказал Евгений Львович.
— Передавайте ему привет, — попросил я. — Жаль, что только шапочно знакомы.
Ройтман отнесся серьезно, даже вышел за дверь. Хотя общаться по кольцу можно не вслух. По губам прочитаем?
Вернулся минут через пять.
И снял с меня иглу.
— Анри, мы сейчас летим в Кириополь.
— Какая прелесть! — сказал я. — Там уже форзиия расцвела, Евгений Львович?
— Форзиция, да, расцвела, ботаник ты наш. Дауров будет лично допрашивать.
— Круто. Давно мечтал поближе познакомиться.
Полтора часа спустя под нами уже плыл Кириополь. Золотые форзиции, белые вишни и спиреи, что-то красное, розовое и лиловое. Я откинулся на спинку сиденья и блаженствовал. Над нами светило солнце: южное, яркое, настоящее.
Полисменов Ройтман оставил в Беренге, здраво рассудив, что и один меня довезет, так что в миниплане мы были вдвоем. Бежать я естественно не собирался, сама мысль об этом казалась смешной. Психокоррекция конечно. Странно, что я вообще могу это помыслить.
Ройтман всю дорогу молчал, и все мои попытки начать разговор натыкались на глухую стену.
— Как красиво, — сказал я, уже не надеясь на ответ, — настоящая весна!
— А теперь посчитай, сколько людей ее из-за тебя не видят, — буркнул Ройтман. — Всех посчитай!
— В случае Маши я ничего не мог сделать, я не знал, что так случится.
— Хоть бы убийцу помог поймать! Если он еще кого-нибудь убьет — это тоже будет на твоей совести.
— Моей совести уже все равно, но я помогу. Я у Даурова молчать не собираюсь.