Город
Шрифт:
Эмли подняла голову и развязала потрепанную веревочку на шее. Убрала назад выбившиеся пряди темных волос, упавшие на лицо, и снова завязала шнурок. Потом склонилась над последней частью витража. По традиции краска, наносимая на цветное стекло, была черной, ради контраста с его чистыми и яркими цветами. Но личное клеймо Эмли, ее подпись, уже ставшая узнаваемой и ценимой в состоятельных домах, была пятнышком цветной краски, которую она неизменно добавляла к каждой своей работе.
Взяв тонкую кисточку, она окунула ее в горшочек с краской цвета мокрой земли. В нижнем правом углу, на кусочке прозрачного
Она так привыкла рисовать гулона в качестве подписи, что почти уже не думала о значении рисунка. Живого гулона она видела единственный раз – в подземельях, в тот день, когда пропал ее братец Элайджа. Она плоховато помнила то страшное время, только большого безобразного гулона – и как он шипел на нее, щеря острые желтоватые зубы. И то, как она в последний раз видела брата: на мосту, в умирающем факельном свете, за мгновение перед тем, как их унесло… Она каждый день думала об Элайдже, но уже без надежды на встречу, лишь с грустью и сожалением.
Эмли опустила руку с кисточкой. Витраж был еще далек от завершения. Покамест он представлял собой набор остроугольных осколков стекла, вырезанных по форме и раскрашенных, но ничем между собою не соединенных. Все было подготовлено к заключению в паутину свинцовых оплеток. Предстоявшее дело требовало ловкости и ремесленных навыков; им с Обтрепой нужно будет немало потрудиться бок о бок. Однако творческая часть работы была кончена, и, как всегда в таких случаях, Эмли испытывала больше печали, нежели удовлетворения.
Предыдущий кусочек, который она раскрашивала, – тот, где были щупальца чудовища, – уже высох, и она переложила его на деревянный поднос. Накрыла тонким войлоком и поместила сверху кусочек с гулоном. Взяв под мышку поднос, она поддернула длинный подол и заткнула за пояс, после чего стала осторожно спускаться по стремянке. Внизу она оправила юбку и уже по обычной лестнице сошла на нижний этаж, где у печи трудился Обтрепа.
Этот последний, должно быть, услышал ее шаги; он выглянул из мастерской и забрал у девушки тяжелый поднос. Это был высокий парень, худой и сутулый, с мышиного цвета волосами, падавшими на лицо. Он все еще очень смущался в присутствии Эмли, хотя и работал на ее отца вот уже два года. С Бартеллом он держался гораздо свободнее. Тот даже утверждал, что парню было присуще суховатое остроумие, но Эмли ни разу не сподобилась его наблюдать. Обтрепа шустро двигался туда и сюда, опираясь на костыль. Его правая нога была когда-то очень жестоко раздроблена, он кое-как мог на нее опираться, но и только. Он не был женат и никакой родни не имел. Жилищем ему служила крохотная комнатка на первом этаже. Он предпочитал не выходить из дому.
– Ага, – сказал он ей, нервно кивая. – Гулон…
Эмли молча смотрела на него. «Два сапога пара, – думалось ей. – Болезненно застенчивый парень и безмолвная девушка».
– Бартеллу сказала? – моргая, спросил он. – Про соглядатая? – Она не ответила, и он с упреком добавил: – Ты же обещала.
На самом деле Эм пыталась не думать о человеке, которого видела в переулке Синих Уток. Она заметила
«Не иначе солдат», – подумала Эм.
Он шагал этак развязно, вразвалочку. Совсем не то, что шаркающая ногами беднота Линдо, словно бы извинявшаяся за само свое существование.
Скоро она забыла и думать об этом человеке, но… сегодня увидела его снова. На сей раз он подпирал угол дома, наполовину скрывшись в густой тени. Эм была уверена, что человек тот же самый. И похоже, он наблюдал за Стеклянным домом. Эмли спрыгнула с подоконника и бегом одолела сверху вниз все ступеньки. Она вышла в нижнюю переднюю – этой комнатой они никогда не пользовались, поэтому здесь было сыро и воздух отдавал плесенью. Там имелось окно, выходившее в переулок. Оно было заколочено, но неплотно, между досками оставались щелки. Стекло давно заросло грязью. Эмли подышала на него, потерла рукой… К ее некоторому разочарованию, человека на углу не оказалось. Однако почти сразу она его снова увидела. Он шел прямо к ней, причем с таким видом, словно ему принадлежал весь мир. Точно солдат, решила она. На нем были военные сапоги и потертый алый камзол, не иначе бывший когда-то частью военной формы. И он был вооружен: у левого бедра висел в ножнах меч, справа на поясе – длинный нож.
Он подходил все ближе, обводя Стеклянный дом очень пристальным взглядом и не забывая о переулке в непосредственной близости. Эмли уже могла рассмотреть его глаза – очень светлые. Она невольно спряталась от его взгляда, хотя он вряд ли мог ее рассмотреть через весьма грязное стекло. Когда она отважилась выглянуть снова, его уже нигде не было.
В ответ на слова Обтрепы Эм покачала головой. И зачем вообще она с ним поделилась? Теперь ведь не отвяжется, пока она в самом деле не передаст Бартеллу.
– Если не ты, так я расскажу, – заявил вдруг работник. И немедленно покраснел от собственной смелости.
17
Когда Бартелл добрался до тихих зеленых переулков Джервейна, его больное колено уже ныло вовсю. Этот квартал располагался на северо-западе Города, уютно соседствуя с одной стороны с роскошью Отаро, а с другой – примыкая к угодьям Алого дворца. Самое то есть безопасное место для старика, вздумавшего разгуливать посреди ночи. Бартелл даже выпустил рукоять кинжала – впервые с того времени, как вышел из дверей Великой библиотеки.
Приближаясь к своей цели, он придержал шаг: не раздастся ли за спиной топот, не мелькнет ли непрошеная тень… Но кругом было тихо, лишь доносились звуки отдаленного веселья из кабачка при гостинице да слышалось его собственное тяжелое дыхание.
Он свернул в узкий проход, потом ступил в темную дверную нишу. Одолевая крутые ступени, что вели в мансарду Каллисты, он, по обыкновению, задался вопросом, благоразумно ли поступает. Здесь обитала часть его жизни, которая, как и отеческая любовь к Эмли, делала его уязвимым. Он вполне понимал это, но и отказаться не мог.