Город
Шрифт:
Солдаты посмотрели на него, но ничего не сказали. Похоже, не спали они уже много суток. Не уронить снаряд — вот что было главное. А тут еще психи какие-то шастают…
Коле не понравилось, что на него не обращают внимания, и он запел. У него оказался сильный, уверенный баритон.
…Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла…
Сержант дочитал и аккуратно сложил письмо. Мандат НКВД явно произвел на него впечатление — он смотрел
— То, что надо. Я в Зимнюю войну слышал, как ее сама Русланова пела. Руку ей подал, когда сходила с помоста, — думал, она лишку хлебнула. И знаешь, что она мне сказала? «Спасибо, — говорит, — боец, знаешь, как руки к делу пристроить». Ты подумай, а? Вот бесовка же, Русланова эта. Но песня все равно хорошая… — Он хлопнул Колю письмом по груди шинели и улыбнулся нам обоим: — Простите, что задержал, ребята, но сами знаете… Говорят, в Ленинграде триста диверсантов орудуют, и с каждым днем забрасывают новых. Но раз вы по линии НКВД… — Он подмигнул. — Я ж понимаю — партизан подымать. То, что надо. Мы гадам спереду врежем, а вы с тылу. Летом насрем у них в Рейхстаге.
Когда мы только получили капитанское письмо, Коля прочел его вслух. Про партизан в нем ничего не было — говорилось только, чтобы нас не задерживали, поскольку мы выполняем распоряжения капитана госбезопасности. Но в газетах печатали очерки о том, как народ в тылу врага берется за оружие, а специалисты из НКВД готовят кадры.
— Пускай они тут попляшут под шарманку, — ответил сержанту Коля. Уж не знаю, специально он подстроился под сержантский говорок или нет. — А мы к ним там штрудель из фатерлянда не пропустим.
— Вот это разговор, я понимаю. Перекрыть им подвоз продовольствия, пускай в наших лесах поголодают. Как в тысяча восемьсот двенадцатом.
— Но Эльба Гитлеру не светит.
— Не-не, Эльба точно не светит! Сержант, по-моему, вряд ли знал, что такое Эльба, но был тверд: никакой Эльбы Гитлер не получит.
— Мы ему штыком по яйцам, а не Эльбу!
— Нам пора, — сказал Коля. — До темна во Мге надо быть.
Сержант присвистнул:
— Далековато. Лучше лесов держитесь. Фриц дорогами овладел, а русскому разве дорога нужна? Ха! Хлеб есть с собой? Нет? Можем выделить. Иван!
Подбежал молоденький заморыш из тех, что возились у пусковой установки.
— Найди ребятам хлеба. На ту сторону идут.
12
За Ленинградом деревья на дрова еще не порубили, в кронах берез бормотали вороны, между елками скакали белки. Такие жирные и невинные — легкая добыча для человека с пистолетом. Повезло им тут в оккупации.
Мы шагали по лесам, по просекам холодного света, стараясь не терять из виду рельсы слева. Снег слежался, его усеивала опавшая хвоя — идти приятно. Мы уже вышли на территорию, контролируемую немцами, но немцев здесь было не видать — вообще никаких признаков войны. Меня охватила странная радость. Питер — мой дом, но в Питере сейчас кладбище, это город призраков и людоедов. А на природе я будто менялся физически — будто мне дали чистого кислорода после многих месяцев в угольной шахте. У меня прекратились спазмы в животе, перестало закладывать уши, а в ногах появилась
На Колю, похоже, действовало так же. Он щурился на яркий снег, сложив губы трубочкой, выдувал струи пара — это забавляло его, как пятилетнего ребенка.
У старой огромной березы он увидел зеленоватый клочок бумаги и нагнулся. Билет в один червонец — деньги как деньги, Ленин надменно глядит из-под высокого лба. Вот только у нас червонцы были скорее сероватыми, а не зелеными.
— Подделка? — спросил я.
Коля кивнул, ткнув одним пальцем в небо:
— Их фрицы ящиками сбрасывают. Чем больше ходит фальшивок, тем меньше ценятся настоящие.
— Но у них ведь даже цвет не такой.
Коля перевернул купюру и прочел текст, отпечатанный на обороте:
— «Покупательная способность рубля падает с каждым днем, и скоро он станет только бесценным клочком бумаги». Стиль хромает. «Цены на продукты и предметы первой необходимости возросли до невозможности. Спекуляция в Советском Союзе процветает как никогда. Запрашиваются фантастические цены. Партийные работники и жиды творят у тебя на родине темные делишки в то время, когда ты, на фронте, отдаешь свою жизнь за этих преступников». Это мило. Заняли полстраны, а не могут найти человека, который им запятые расставит. «Но ты также скоро придешь к нужному выводу. Поэтому береги этот 10-рублевый билет — он гарантирует тебе возможность целым и невредимым возвратиться после войны домой, в новую, свободную Россию». — Коля глянул на меня и ухмыльнулся: — Творите, значит, темные делишки, Лев Абрамович?
— Если бы.
— И они думают, что это нас убедит? Они что — не понимают? Это же мы изобрели пропаганду! Плохая тактика, плохая — они только раздражают народ, который хотят переманить на свою сторону. Молодой человек считает, будто нашел десять рублей, он доволен — может, кружок колбасы себе купит. Ан нет, не деньги это — это херово написанный пропуск на сдачу.
Он наколол листовку на сучок и поджег спичкой.
— Ты только что сжег свою возможность целым и невредимым возвратиться в новую свободную Россию, — сказал я.
Коля улыбнулся, глядя, как чернеет и скручивается листок:
— Пойдем. Нам еще далеко.
Еще час по снегу. Потом Коля вдруг ткнул меня в плечо перчаткой:
— Слушай, а евреи верят в жизнь после смерти?
Днем раньше я бы от такого вопроса рассвирепел, но теперь прозвучало смешно — так по-Колиному, искренне и любознательно. И без связи с чем бы то ни было.
— Это смотря какой еврей. Отец у меня, к примеру, был атеист.
— А мать?
— А мать у меня не еврейка.
— А… так ты, значит, полукровка. Нечего стыдиться. Я, например, всегда считал, что где-то во мне течет цыганская кровь. От кого-то из предков.
Я посмотрел на него: глаза голубые, как у ездовой лайки, из-под черной шапки — светлый чуб.
— Нету в тебе никакой цыганской крови.
— Это почему — из-за глаз? На свете полно голубоглазых цыган, друг мой. Но ты мне скажи — вот в Новом Завете все просто и ясно говорится: будешь слушаться Христа — отправишься на небо, не будешь — провалишься в ад. А в Ветхом? Я вообще не помню, в Ветхом-то Завете ад существует?