Город
Шрифт:
— Его мороз убил. Я просто увидел, как он спускается.
Она кивнула и вернула мне нож, потом закинула руки за голову и потянулась, широченно зевнув. Рот прикрыть даже не постаралась. Зубки у нее были совсем детские — мелкие, росли вразнобой. Выглядела она довольной, будто наелась до отвала ужином из девяти блюд с лучшими винами, хотя я видел, что грызла она только черную редьку.
— Мороз — самое старое оружие у родины-матери, — добавил я. Фразу эту я услышал от какого-то деятеля по радио. И незамедлительно пожалел, но слово — не воробей. Может, то есть
— У меня тоже есть нож, — сказала Вика, вытаскивая из ножен на поясе кинжал с березовой рукояткой и протягивая мне.
Я покачал нож в руке. На тонкой стали лезвия виднелись разводы — словно круги по воде шли.
— Чего-то хлипкий.
— Он не хлипкий. — Вика подвинулась ближе и кончиком пальца провела по клинку. — Это дамасская сталь.
Она сидела так близко, что я мог в деталях рассмотреть завитки ее уха и едва заметные морщинки, пересекавшие лоб, когда она поднимала брови. В волосах у нее запуталось несколько еловых иголок, и я подавил в себе порыв их оттуда бережно убрать.
— Называется «пуукко», — сказала Вика. — Такие дают всем финским мальчишкам, когда они взрослеют.
Она приняла у меня нож и наклонила против света — полюбоваться игрой огня по металлу.
— Лучший снайпер на свете — финн. Симо Хяйхя. «Белая смерть». В Зимнюю войну — пятьсот пять уничтоженных солдат и офицеров.
— Так ты его взяла у финна, которого сама застрелила?
— Купила за восемьдесят рублей в Териоках. — Она сунула нож обратно в ножны на поясе и оглядела комнату: чем бы поинтереснее заняться?
— Может, ты «Красной смертью» станешь, — сказал я. Не хотелось, чтобы разговор обрывался, я знал: оборвется — и мне ни за что недостанет мужества снова заговорить. — Ты хорошо стреляла. Айнзацгруппы, наверное, не привыкли, что от них отстреливаются.
Вика ровно посмотрела на меня своими холодными синими глазами. Во взгляде этом было что-то нечеловеческое — что-то в нем было от хищника, прямо-таки волчье. Она сложила губы трубочкой. А потом покачала головой:
— С чего ты взял, что это айнзацы?
— Нам девушки сказали, что это они сюда приходят.
— Тебе сколько, пятнадцать? Ты же не солдат никакой…
— Семнадцать.
— …а ходишь с солдатом, который не в части.
— Ну он же сказал — у нас особый приказ капитана Гречко.
— Особый приказ что? Партизан подымать? Ты меня за дуру держишь?
— Нет.
— Вы тоже сюда к девочкам пришли? За этим самым, да? Кто-то из этих — твоя подружка?
Мне отчего-то стало лестно, что она так подумала. Будто какая-нибудь красотка в доме и впрямь может быть моей подружкой. Хотя в обороте «кто-то из этих» звучало оскорбление. Я ее чем-то заинтересовал — хорошее начало полдела откачало. Да и объяснимо это любопытство. Что делает в такой глуши питерский мальчик — в двадцати километрах за немецкими позициями отдыхает
Я вспомнил, что Коля мне рассказывал: надо охмурять женщину загадочностью.
— У нас приказ — как, я уверен, и у тебя. Не стоит об этом.
Несколько секунд Вика молча глядела на меня. Может, охмуреж и удался, трудно сказать.
— Эти фашисты в снегу с пробитыми банками? Это регулярная армия. Я бы сказала, что человек… прости, мальчик, работающий в НКВД, может отличить одно от другого.
— У меня не было времени проверить их знаки различия. Вы нас на мушке держали.
— Айнзацев мы сами ищем. По-крупному. Последние полтора месяца за этим трупоебом Абендротом гоняемся. Думали, он сегодня здесь будет.
«Трупоеб» — такого ругательства я раньше не слышал. Прозвучало грубо и вульгарно, но я почему-то улыбнулся. Должно быть, улыбка выглядела странно, беспричинно. В уме я представил Вику со спущенными штанами; образ был отчетливый и подробный, гораздо убедительнее моих обычных воображаемых ню. Может, действовали Колины порнографические карты.
— Абендрот в Кошкине, — сказал я. — У озера.
Эта информация, видимо, охмурила ее больше всего, что я сказал ей за вечер. Моя неуместная ухмылочка вкупе со знанием местоположения фашиста моментально прибавила мне загадочности.
— Кто тебе сказал?
Человек позагадочнее меня, конечно, знал бы, как увернуться от вопроса — по-боксерски, подтанцовывая, пригибаясь, чтобы сбить противнику прицел. Я знал то, что хотелось знать ей. Впервые у меня над нею было легкое преимущество. Название «Кошкино» придавало весомости моей связи с госбезопасностью, давало в руки рычаг…
— Лара, — ответил я, одним словом все и выдав.
— Которая из них Лара?
Я показал. Викин немигающий взгляд сместился на девушку, и мне показалось, что Лару я предал. Она была добра — пустила нас в дом, спрятала от холода, накормила горячим, выскакивала на мороз босиком, чтобы защитить нас перед подозрительными партизанами… А я выдал ее имя этой ухмыляющейся синеглазой убийце. Вика сбросила ноги с дивана, и ее пальцы в шерстяном носке задели мою штанину. Встала и подошла к Ларе, которая сидела на корточках перед огнем — подбрасывала дрова. Без сапог Вика выглядела совсем малышкой, но двигалась с ленивым изяществом — такое видишь у физкультурников, когда они расслабляются, уйдя со стадиона. «Это современная война, — подумал я, — здесь мышцы ничего не значат, и щупленькая девушка может расколоть фашисту голову с четырехсот метров».
Заметив, что снайперша улыбается ей сверху, Лара занервничала. Смахнула золу с рук, выслушала Вику. Их беседы я не разобрал, но увидел, что Лара кивнула и, судя по жестам, показала направление.
В комнату вместе с Корсаковым вошел Коля. Оба со стаканами в руках, они чему-то смеялись — ни дать ни взять лучшие друзья, вся вражда позабыта. Ничего другого я и не ожидал: Коля мог уболтать кого угодно, особенно когда рисовался. Он добрел до дивана и со вздохом плюхнулся на него, хлопнул меня по коленке. Залпом допил водку.