Город

Бениофф Дэвид

— Пойдем, — сказал Коля, обхватив меня рукой за плечи. — Нам с тобой еще на свадьбу.

25

Днем снег подтаял, ночью опять все замерзло, поэтому почва была предательской — наст трещал при каждом шаге. Палец болел так, что трудно сосредоточиться. Мы шли дальше, потому что нам нужно было идти дальше: мы слишком далеко уже зашли, поздно останавливаться, и я не знаю, откуда у меня брались силы на каждый шаг. Есть что-то за голодом, за усталостью, где время больше не движется, где все муки телесные — уже вроде и не твои.

К Коле все это не относилось.

Ел он так же мало, как и я, хотя ночью, в сарае с неграмотными пленными, выспался получше — ему там было удобно, как на пуховой перине в гостинице «Европейская». Пока я плелся повесив голову, Коля озирал местность в свете луны, будто пейзажист на вечерней прогулке. Казалось, весь Советский Союз — наш. Уже много часов мы не видели никаких следов человека — ну, кроме заброшенных полей.

Каждые несколько минут он лазил рукой под шинель и проверял, не выбился ли свитер из-под ремня, надежно ли держатся за пазухой яйца.

— А я рассказывал тебе историю дворовой псины?

— Из твоего романа?

— Да, откуда название взялось?

— Наверное.

— Нет, по-моему, не рассказывал. Главный герой, Радченко, живет в старом доме на Васильевском. Дом вообще-то строили для генерала из свиты императора Александра, но теперь он полуразвалился, его разделили на восемь отдельных квартир, и все соседи друг друга терпеть не могут. И вот однажды ночью к ним во двор забредает старая псина — ложится у ворот, и все. Вроде как тут у нее дом теперь. Огромная старая тварь, вся морда седая, одно ухо в драке зубами оторвали много собачьих веков назад. Наутро Радченко просыпается поздно, смотрит в окно — а там эта псина, голову положила между лап. Ему становится жалко бедную скотинку: холодно, жрать нечего. В общем, он находит у себя кусок засохшей колбасы и открывает окно — а колокола как зазвонят…

— А год какой?

— Что? Не знаю. Тысяча восемьсот восемьдесят третий. Радченко свистит, псина подымает голову и смотрит на него. Он ей кидает колбасу, собака ее заглатывает, Радченко улыбается и опять ложится в постель. А ты не забывай, он уже пять лет никуда из квартиры не выходит. На следующий день Радченко спит, опять колокола звонят. Отзвонили, он слышит со двора: гав! И опять: гав! Наконец сползает с постели, открывает окно, смотрит во двор — а псина стоит и на него смотрит, язык вывалила, ждет, чтоб покормили. Ну, Радченко еще что-то находит кинуть твари — и вот с тех пор, как только колокола в полдень звонят, псина тут как тут, стоит у него под окном и обеда дожидается.

— Как собака Павлова.

— Да, — с легким раздражением подтвердил Коля. — Как собака Павлова, только поэтически. Проходит два года. Псина уже знает всех в доме, каждый раз их пропускает без хлопот, но стоит у ворот появиться чужаку — ужас. Рычит, зубы скалит. Жители ее любят, она их защищает, они и двери запирать уже перестали. Иногда Радченко целыми днями сидит у окна и смотрит, как псина смотрит на людей, которые мимо ворот по улице идут. Их ритуала в полдень он не забывает — теперь у него всегда есть чем покормить собаку. Но вот однажды утром Радченко еще спит, и снится ему чудесный сон: та женщина, которой он в детстве восхищался, близкая подруга его матери. Звонят колокола, Радченко с улыбкой просыпается, потягивается, подходит к окну, распахивает и смотрит во двор. А псина лежит у ворот на боку и не

шевелится — и Радченко сразу понимает, что она умерла. А ты не забывай: Радченко никогда к ней не спускался, не трогал ее, за ухом не чесал, по животу не гладил — ничего такого. Но все равно он же любил эту приблудную тварь, считал ее своим верным другом. Чуть ли не целый час Радченко стоит и смотрит на мертвую псину — и наконец понимает, что, кроме него, похоронить ее некому. Приблудная же — ну кто еще станет ею заниматься? А Радченко из квартиры не выходит уже семь лет. Его тошнит от одной мысли, что придется нос за дверь высунуть. Но еще хуже от мысли, что эта псина будет гнить на солнце. Понимаешь, сколько драматизма? И вот он выходит из квартиры, спускается по лестнице, выходит на солнце — впервые за семь лет! — подбирает мертвую псину и выносит ее прочь со двора.

— И где он ее похоронил?

— Не знаю. В каком-нибудь скверике… возле университета, может.

— Ему бы не дали.

— Тут я еще не разобрался. Но ты не понял сути…

— И еще ему лопата нужна.

— Да, да, лопата ему нужна. Романтики в тебе — как в вокзальной шлюхе, знаешь? А я, может, сцену похорон и писать-то не стану. Как тебе такой поворот? Оставлю все воображению читателя.

— Может, и неплохо. Иначе слюняво как-то выйдет. Мертвые собачки… не знаю.

— Но тебе нравится?

— Пожалуй.

— Пожалуй? Это же прекрасная история.

— Хорошая, хорошая. Мне нравится.

— А название? «Дворовая псина»? Теперь ты понял, почему это великолепное название? К Радченко наведываются бабы, все время пытаются его куда-нибудь с собой вытащить, а он никогда не ходит. Для них это уже такая игра: каждой женщине хочется стать первой, кто выманит его к воротам, а никому не удается. Только псине — старой больной собаке без хозяина.

— Да, «Дворовый пес» было бы совсем не так хорошо.

— Ну да.

— А какая разница между псом и псиной?

— Псина больше. — Коля схватил меня за руку, глаза распахнуты, — и я замер. Сначала подумал, не услышал ли он чего-нибудь — урчание танковых двигателей, крики солдат вдалеке… Но он, видимо, прислушивался к чему-то у себя внутри. За руку он меня держал очень крепко, губы его приоткрылись, а лицо стало очень сосредоточенным — он будто старался вспомнить имя девушки по первой букве.

— Что? — спросил я. Он поднял руку, и я умолк. Уже через десять секунд мне захотелось лечь в снег и закрыть глаза — хотя бы на несколько минут, чтоб отдохнули ноги, пошевелить пальцами в ботинках, снова их ощутить…

— Подступает, — ответил Коля. — Я чувствую.

— Что подступает?

— Говно мое! Ох, сука, ну давай же, давай!

Он забежал за дерево, а я остался его ждать, покачиваясь на ветру. Мне хотелось сесть, но внутренний голос зудел в голове: это опасно, сядешь — уже не встанешь.

Когда Коля вернулся, я спал стоя. И видел обрывки бессвязных снов. Он схватил меня за руку, напугал. Улыбался он просто ослепительно.

— Друг мой, я больше не атеист. Пойдем покажу.

— Шутишь, да? Ничего я не хочу смотреть.

— Ты должен. Это рекорд.

Он тянул меня за рукав, чтобы я пошел за ним, но я уперся пятками в снег и сопротивлялся изо всех сил.

— Нет-нет, пойдем же. У нас нет времени.

— Ты боишься посмотреть на мою рекордную какаху?