Городок
Шрифт:
— О чем же?
— О жизни.— Галина Андреевна смотрела прямо на Самохина, и голос ее был вполне доброжелательный.
— А чего вы знаете о моей жизни?
— Ничего не знаем. Но хотели бы знать.
— Зачем?
— Чтобы понять тебя, Вася.
— А вы уверены, что хотите меня понять? — вскинулся Вася, и глаза его заблестели.— Вы судить меня собрались! Я-то знаю! А что у меня за душой, так это вам, как говорится, плевать с высокой колокольни!
— Неправда, Вася.
Но он уже
— Вы знаете одно, что Вася — халтурщик! Вася — рвач! Вася — поджигатель! И такой, и сякой, и немазаный. Еще жену бьет. Говорите! Выкладывайте! А про жизнь мне тут не врите! Я, может, ее не хуже вас знаю... эту жизнь. Я вот с таких ранних лет ее понял, если хотите знать. Вот тут домик один шишкоман построил, вчерась, кстати, на ваших глазах. Так он о жизни этим домиком мне больше сказал, чем вы все, вместе взятые! Да! Да!
Оборвал и голову опустил. Выдохся.
— Ты о Третьякове, что ли? — спросил дядя Федя.
— Небось сами знаете о ком! Его-то вы на суд не позовете?
— А что он такого сделал? — спросил Шохов.— Разве у нас запрещено строиться?
— Он за государственный счет строит. Там у него чуть ли не весь его трест работал!
— Ты его осуждаешь? — спросил опять Шохов. — А не кажется ли тебе, Вася...
— Василий Васильевич! — напомнил Самохин.
— Не кажется ли тебе, Василий Васильич, что ты-то не лучше его?
— Лучше! — прервал Вася.— Я своими руками халтурю. Я рабочих не использую...
— А технику?
— Ну, технику... Вы спросите, кто ее имеет, есть ли среди них хоть один человек, который не использует? Шофер на дороге мелочишку на пол-литру с попутчиков собирает! Бензином торгует... Проводник на пустующее место берет пассажира дорогой и деньги с него имеет... Водитель на казенной легковушке вместо таксиста в перерыв подрабатывает... В заправочной из государственной колонки частнику горючку для обоюдной выгоды заправщик льет! А про трактористов да бульдозеристов и говорить нечего. Все тащат. А если еще до конца не растащили, так это оттого, что государство богатое!
— Тащат,— подтвердил дядя Федя и, оглянувшись, зажег папироску.— Но не все. Тут ты врешь.
— Почти все,— поправился Вася.— А кто не крадет, тот и бедствует.
— Тогда поясни, чем же ты богат? — полюбопытствовал дядя Федя. Он сегодня был на удивление предупредителен, и не язвил, и не придирался. Он будто приглядывался к Самохину, буравил его сердитыми глазками.
— Речь не обо мне,— отмахнулся Самохин.— Жулики в ювелирном в очереди стоят. А я вон во времяночке отсиживаюсь.
— Тем более непонятно! — воскликнул дядя Федя.— Копишь, что ли?
— Нет, — ответил Вася серьезно.— Я просто не умею воровать.
— Еще и анархист!
— Во! — вскинулся Вася и даже кулаки сжал. — Так и знал, что судить позвали! Жулик Вася! Анархист! А еще кто? Говорите, говорите...
— Ну, а ты разве не пытался судить, по-своему, конечно? Когда поджигал чужой дом? А? — спросил очень ровно Шохов.
— Я не хотел! — крикнул Вася и поник. Все молчали, и он молчал.
— Я не хотел,— повторил он тихо.— Это ведь личное... В беспамятстве... Я люблю ее.
— Ну, а если бы весь поселок сжег? В приступе любви? Да еще кто-нибудь сгорел, а?
И опять тяжелое молчание нарушила Галина Андреевна.
— Вася,— произнесла она очень доброжелательно,— а кто твои родители?
— А что? — спросил он, не поднимая головы.
— Они живы? Да?
— Нет.
— А ты их помнишь?
— Нет,— отвечал он глухо.
— А где ты воспитывался?
Вася будто мельком взглянул на Галину Андреевну и снова уткнулся в пол.
— В детдоме.
— Сколько же лет?
— Сколько... Всегда.
— И что же? — спросил теперь дядя Федя.— Вас там учили так... ну, так относиться к жизни?
Вася с какой-то тяжелой, затаенной ненавистью посмотрел на дядю Федю, но, может, он его и не видел, а вообще смотрел куда-то в пространство.
— А вы знаете, что такое всю жизнь жить без дома? — спросил он, обращаясь к дяде Феде, но и опять будто бы в пространство.— Жить и не иметь ничего своего? Знаете? Когда всю жизнь настороже, потому что рядом беспощадные дружки? Вы думаете, что в детдоме воспитывают коллективистов? Общественных, добрых парней?
Вася глотнул комок, не в силах произнести ни слова. Галина Андреевна первая поняла и быстро налила ему воды. Самохин схватил стакан, залпом его выпил и поставил на стол. Руки у него дрожали.
— В детдоме воспитывают зверей! — выпалил он, глядя на дядю Федю.— Эгоистов! Себялюбцев! Вот кого! Если я еще стал человеком... пусть не таким... это Нелька меня сделала! У меня вообще никого нет, кроме нее!
— Но разве таким, прости, методом... И потом ты бьешь, говорят, ее? — произнесла жалобно Галина Андреевна.
— Я не помню, — ответил Вася едва слышно. — Я боюсь ее потерять...
— Может, нам с ней поговорить? А? Вася? — спросила Галина Андреевна.— А где сейчас этот... Хлыстов?
Шохов объяснил, что Семен Семенович будто бы не собирается здесь жить.
— А соберется, так я все равно не дам! — крикнул Вася.
— Ну, не горячись. Это и мы можем сделать,— отмахнулся дядя Федя.— И даже никого не поджигая...
— А я его убью,— вдруг спокойно сказал Вася, поднимая голову.
— Ну вот, договорились, называется!