Горы
Шрифт:
В дверь тихо постучали.
Я вышла в коридор и увидела мужика с всклокоченной бородой. Он прятался за дверь и неистово ворочал глазами.
– Что тебе, голубчик?…
Сдавленный хриплый шепот, шепот шекспировского заговорщика-убийцы отвечал мне.
– Ямщик ваш сказывал… ехать хотите. Я довезу… Единым духом, и комар носа не подточит.
– Да ты кто же такой? – тревожно недоумеваю я. Он наклонился ко мне так близко, что нос его,
напоминающий прошлогоднюю, уже начавшую прорастать картофелину, приходится под полями моей шляпы:
– Ямщик я… Только молчок!
Я вернулась в комнату, и мы несколько минут совещались с Софьей Ивановной.
– Уж очень он какой-то… странный, – беспокоилась я.
– Ах, пустяки! Человек как человек. Просто немножко нервный.
Софье Ивановне очень хотелось ехать, и мы решили вверить свою судьбу нервному ямщику.
Он забрал наши вещи и повел нас какими-то окольными путями. Вел долго через какие-то заборы и канавы и все время нервничал. Поминутно оборачивался на нас, останавливался, прислушивался, строго цыкнул на мою спутницу, когда та, взглянув на Терек, воскликнула «феерично!», и молча погрозил мне пальцем, когда я споткнулась.
Наконец мы вышли на дорогу, где действительно ожидала нас коляска, запряженная четверкой.
– Единым духом! – хрипел ямщик, влезая на козлы. – Завтра утром ваш-то приедет за вами…
Мы тронулись. Лошади бежали лениво, медленно. Холод был сырой и пронизывающий. Временами я слышала, как моя соседка стучит зубами, словно собака, которая зевнула. Я закуталась, насколько могла лучше, и пробовала заснуть, но ямщик не давал покоя. Ежеминутно просовывалась его голова под верх нашей коляски. Я видела круглые сверкающие белки, слышала прерывистое дыхание и сдавленный шепот.
– На отчаянность иду! Ежели кто теперь, да с этаким делом…
– Господи! – вся дрожит Софья Ивановна. – Да ведь он и правда сумасшедший. Что он говорит – ничего не понимаю!
– Да как же он тогда может быть ямщиком? Его бы не держали на месте, если бы он был сумасшедший.
– А кто вам поручится, что он ямщик? – чуть не плачет она. – Купил себе лошадей и коляску; ведь между ними тоже богатые бывают, между сумасшедшими-то… Купил и возит по полям людей… Мании разные бывают…
– Так как же нам быть?
– По-моему, выпрыгнем потихоньку и спрячемся в горах… Может быть, кто-нибудь подберет нас утром… Все лучше, чем быть под властью сумасшедшего.
– Тпрру!
– Ай, что такое? Зачем он остановил лошадей? Мы действительно стоим на месте.
Перед самым лицом моим ворочаются страшные белки.
– Вылезайте скорее! Тутотка за откосом постойте… О, Господи!
– Голубчик! – вопит Софья Ивановна. – Боже мой! У него острый припадок!… Голубчик, не убивай нас… Мы… мы тоже сумасшедшие… Я понимаю, что тебе нездоровится… Ах! mourir si jeune [10] !… Ты поправишься… специалисты… доктора – психопаты…
10
Умереть молодым! (фр.)
– Скорей
Делать ничего не оставалось. Мы вылезли и спрятались за камень. Через несколько минут мимо проехал экипаж. Затем наш ямщик разыскал нас и пригласил ехать дальше.
– Все равно, здесь ли убьешь, в коляске ли… – пролепетала Софья Ивановна, и мы покорно последовали за нашим палачом.
Отчаяние придает храбрости.
– Голубчик, – рискнула я, – чего ты все так пугаешься! Ты больной?
– Не-ет… Штрафу боюсь, барыня. Потому я обратный ямщик… У нас обратный закон порожнем ехать…
– Ах, подлый! – радостно возмущается Софья Ивановна. – Да как же ты смеешь, не предупредив, делать нас соучастницами твоих проказ? А?
– Единым духом! – оправдывается ямщик, и мы едем немного успокоенные…
Под моей головой локоть Софьи Ивановны. Это ничего. Немножко больно, но я утешаюсь мыслью, что ее локтю от моей головы еще больнее.
Так сладко дремлется.
Снится, что мы уже приехали и ложимся спать в чистые мягкие постели, где так тепло и, спокойно и, главное, – совсем не трясет.
Тут вдруг я начинаю чувствовать, что и правда совершенно не трясет.
– Qu'est ce que c'est? [11] – пищит голос Софьи Ивановны. – Ведь мы опять стоим?
Я очнулась. Мы действительно стояли среди дороги. Вдали мелькал огонек – верно, станция близко. Ямщик вертелся около лошадей и поправлял какие-то ремешки.
11
Что такое? (фр.)
– Что у тебя там оборвалось? – спрашиваю я. – Уж вези скорее, и так три часа шестнадцать верст едем.
Ямщик подошел и сострадательно покачал головой.
– Нет уж, барыня, дальше мне вас везти несподручно. Вишь на станции огонь… Стало, не спят, стало, увидят, стало, меня по шапке…
– Так не ночевать же нам здесь!
– Нет – зачем ночевать! Кто ж говорит, что ночевать. Это нехорошо – на дороге ночевать. Вы себе пойдите на станцию, тут и полверсты не будет, я потом потихоньку подъеду, порожнем, значит.
– Как – порожнем? – возмущаюсь я. – А вещи-то?
– А вещи уж вам с собою прихватить надо, потому мне с вещами нельзя. Потому у нас обратный закон порожнем ехать.
– Да где же нам дотащить столько вещей! Ты с ума сошел!
Мы чуть не плачем. Ямщик с самым добродушным видом выгружает вещи на шоссе.
– Э, плевое дело! Разве это тяжелые вещи! Два чемоданишка, да корзинишка, да два одеялишка, да две подушонки, да этот свертышек, да картоночка… Вот вчерась обратным законом господина вез, так тот два сундука большущих целую версту по шаше волок. Веревочкой за ушко зацепил…