Горячее молоко
Шрифт:
Непонятно, почему карманные денежки нужно выделять перед отъездом, но я все равно была тронута. В последний раз он, по собственному выражению, выделил мне карманные денежки одиннадцать лет назад; наверно, поэтому от его фразы повеяло детством. Вынув бумажник, он положил его на стол и потыкал большим пальцем в потертую коричневую кожу. Реакции не последовало; отец изобразил удивление.
Раскрыв бумажник двумя пальцами, он принялся шарить внутри.
— Эх, — произнес отец. — Забыл в банк зайти.
Он повторно запустил пальцы в бумажник, долго рылся
Я допила кофе и, когда к нашему столу, прихрамывая, подошла старушка-нищенка, опустила десять евро в пластиковый стакан. Она заговорила по-гречески и поцеловала мне руку. Впервые за все время хоть кто-то в Афинах проявил ко мне теплоту. Трудно было смириться с тем, что главный мужчина в моей жизни блюдет свою выгоду за мой счет. Впрочем, это открытие в каком-то смысле меня освободило.
Полуприкрыв глаза и шевеля губами, Кристос Папастергиадис, похоже, молился. В то же самое время пальцы порхали над салфетницей из нержавеющей стали. Он вытащил из этой коробочки тонкую бумажную салфетку, сложил пополам, затем вчетверо, а уже из квадрата как-то получился круг, который чудесным образом превратился в цветок с трехслойными бумажными лепестками.
Отец держал его на ладони, как подношение, а скорее, как вотивное изображение, с которым просят о милости или, опустив в фонтан, загадывают желание.
Мой палец указывал на цветок, покоящийся у него на ладони; у отца был недоуменный вид: будто он и сам не понимал, откуда взялась эта поделка.
А я уже набралась дерзости.
— Не иначе как ты сделал этот цветок для меня.
Наконец он поднял на меня взгляд.
— Да, я сделал его для тебя, София. Тебе же нравится носить в волосах цветы.
Отец вручил его мне; я поблагодарила за предупредительность (о которой он и не помышлял). Он порадовался, что все-таки сделал мне подарок, а еще больше — что я тут же не избавилась от такого дара.
У меня нет плана Б по замене отца, поскольку я далеко не уверена, что мне нужен муж-отец, хотя в структурах родственных связей бытуют такие смешения. Жена может оказаться матерью своего мужа, сын может стать мужем или матерью своей собственной матери, а дочь может стать сестрой или матерью своей собственной матери, которая может стать отцом и матерью своей собственной дочери — вот, наверное, отчего все мы прячемся в табличках друг друга. Мне просто не повезло, что отец устранился из моей жизни, но я же не сменила фамилию на «Бут», хотя было, конечно, искушение назваться так, чтобы люди могли это написать и произнести без ошибок. Он дал мне свою фамилию, и я от нее не избавилась. И даже нашла этому обоснование. Отцовская фамилия поместила меня в более широкий мир имен собственных, которые нелегко написать и произнести.
Когда мы пешком возвращались в Колонаки, меня преследовал образ отца, молящегося в кофейне «Розовый бутон». Я вдруг забеспокоилась об Александре. Меня давно поразила отцовская отчужденность,
Войдя в квартиру, мы обнаружили, что Александра лежит на мягком синем диване и притворяется спящей. Кристос на цыпочках подошел к жене, бережно снял тапки с ягнятами на мысках и аккуратно поставил их на пол. Затем он выключил верхний свет, включил бра и приложил палец к губам:
— Т-с-с-с-с-с-с-с. Не буди ее.
Александра и не думала спать.
Отец постоянно суетился рядом с ней, держа одеяло, простыню, подушку. Казалось, он использует любую возможность, чтобы уложить ее спать, а она подыгрывала роли мужа как семейного анестетика. Александра совершенно точно не спала. Мы смотрели друг на дружку со своих различных точек зрения.
Наутро я собрала чемодан и сложила походную койку, выделенную мне хозяевами дома. Перед уходом на работу отец даже не подумал разбудить меня, чтобы попрощаться. Александру я нашла на балконе: она стояла в ночной рубашке. По всей видимости, ее вниманием полностью завладела белка, прыгавшая по веткам ближайшего дерева. Александра отняла от груди Эвангелину, чтобы та тоже могла поглядеть на зверушку.
Когда я сказала «до свидания», Александра вздрогнула — как видно, я ее напугала.
— Ой, это ты, София.
А кто же еще? Будь это мой отец, неужели она бы зевнула и объявила, что готова вздремнуть на мягком синем диване?
Когда я поблагодарила за то, что они меня приютили, Александра ответила, что ей жаль расставаться: теперь ей не с кем будет поболтать по утрам.
Ее девственно-белая хлопковая ночнушка, отделанная кружевом по рукавам и вороту, была расстегнута для кормления Эвангелины. Сегодня короткие темные волосы спутались и выглядели жирными.
Мне пришло в голову, что я ни разу не видела рядом с ней подруг.
— У тебя есть братья и сестры, Александра?
Она вновь уставилась на белку.
— Насколько мне известно, нет.
Александра призналась, что ее удочерили. Выросла она в Италии, но теперь, когда ее родители — приемные родители — состарились, им трудно приезжать в Афины, чтобы повидаться. Ее тревожит размер их пенсий, потому что в Италии тоже введен режим строгой экономии, но она, когда еще работала, регулярно оказывала им посильную помощь. Сейчас с этим сложнее, потому что у моего папы есть собственные планы и мысли, но она считает, что в итоге все образуется.
Развернув к себе Эвангелину, она стала целовать пухлые младенческие щечки.
Это была почти религиозная сцена: молодая сиротка-мать прижимает к груди любимое дитя.
Не иначе как в свое время Александра стала легкой добычей для Кристоса: ей требовался отец и одновременно муж. Постеры с Дональдом Даком, тапки с ягнятами, мармеладки и притворный сон на папином плече — все это, по-видимому, были попытки создать для себя новое детство. Детство, в котором она не оказалась брошенной.