Горячее сердце. Повести
Шрифт:
Капканный лязг дверей — и Вера шагнула в погребную прохладу тюрьмы. Ей показалось, что здесь и воздух, как в подвале, застойный и влажный. Гулкие шаги отдавались эхом. «Только бы не было ошибки. Если выйдут двое заключенных и она не узнает, который из них Тимофей, — будет провал. Тогда начнут допрашивать», — подумала она, но усилием воли прервала эти мысли. «Ведь он меня узнает по цветку».
В широкую серую комнату свиданий, рассеченную надвое проволочной двойной решеткой, вышел один. Растерянно улыбаясь, он ввалившимися
— Тима, здравствуй! — словно шагнув в прорубь, воскликнула она дрогнувшим голосом. — Как ты изменился. Мне кажется, что мы с тобой не виделись целых три года. У тебя даже бородка выросла...
Тюремщик, заложив руки за спину, бесшумно ходил в войлочных туфлях по бетонному полу и монотонно повторял, о чем нельзя говорить.
Тимофей смотрел на нее тоскующими глазами, называл Верочкой и спрашивал, спрашивал. Она отвечала, вплетая в свои фразы то, что просила передать Ариадна.
— Свидание окончено! — буркнул тюремщик и щелкнул крышкой часов. Вера опомнилась только на другой стороне улицы, почувствовав, что вступила в радостную лимонно-желтую полосу солнечного света.
Она впервые в жизни побывала в тюрьме. Но не страх остался после этого, а томящее, как жажда, желание жить, как Тимофей, как Ариадна.
Мать писала о белой зиме, а здесь Вера никак не могла дождаться первого снега, хотя уже давно ходила в теплом пальто.
И вот он выпал, легкий, сухой. Улегся прочно, видимо, на всю зиму. Как бы встречая его, вверху, над Вериной комнатой, кто-то заиграл «Тройку» из «Времен года». Захотелось сыграть что-нибудь радостное, как первый снег.
В комнату вдруг ворвалась Ариадна, пунцовая, принесшая с собой морозный воздух. От всей ее статной фигуры веяло здоровьем, уверенностью.
— Бедная моя смугляночка, ты сидишь взаперти?
— Да, добрая фея. Злой волшебник закрыл меня, — принимая игру, ответила Вера.
— Пойдем со мной, смуглянка, золотая карета ждет тебя внизу. Одевайся быстрее!
Не зная, что хочет от нее Ариадна, Вера быстро накинула пальто и, поправив перед зеркалом шляпку, выбежала на улицу следом за Петенко.
— Куда мы?
— На вечеринку. Ты ведь не бывала еще на студенческих вечеринках?
— Нет, не была, — чувствуя прилив необъяснимого восторга, ответила Вера.
Чисто и радостно скрипел под каблуками снег, звонкой цыганской серьгой покатилась сосулька, даже звуки трамваев казались мелодичными. Запыхавшиеся девушки остановились на полутемной лестничной площадке. Круглое, как пароходный иллюминатор, окно было синее. Через него падал призрачный лунный свет.
Ариадна ударила кулачком в обитую клеенкой дверь.
Слышались шум голосов и пение, но никто не открывал им. Снизу быстро взбежал и остановился за ними человек в меховой шапке.
— Не открывают? — спросил он.
— Не слышат, — ответила
Человек прошел к дверям и начал бить в них ногой.
— Вот так слышнее?
Действительно, так оказалось слышнее. Высокий тонкий юноша в пенсне, тот самый, который выступал на собрании, а потом спорил в столовой, впустил их в прихожую, завешанную шинелями, пальто, студенческими фуражками и шапками. В прихожей пахло духами, табаком, самоварным чадом. Вера чувствовала легкое радостное волнение. Эта вечеринка была явно не простой... раз пришел сюда этот студент.
Только в прихожей Вера разглядела, что в дверь стучал «француз»... Вера от волнения запуталась в рукаве, когда он помогал ей снимать пальто, поблагодарила, как гимназистка, застенчивым шепотом и чуть не сделала реверанс. Рассердилась на себя. Недовольно рассматривая в зеркале свое растерянное, залитое румянцем лицо, спросила Ариадну:
— Я не очень красная?
— Что с тобой? Нет!
Вера тщательно причесала волосы, поправила воротничок. Скосив глаза на дверь, прошептала:
— Кто этот, который стучал в дверь?
— Политехник Сергей Бородин, — ответила Ариадна. Тон голоса у нее был обыденный, такой, словно этот Бородин ничего особенного не представлял. Вера даже обиделась за него.
— А тот?
О худощавом Ариадна сказала, не сдерживая восторга:
— Теперь я тебе могу назвать его. Это Николай Толмачев.
Видимо, его очень уважали, этого Толмачева.
В комнате было дымно и шумно. Около стола, на котором желтел плечистый самовар, запальчиво кричал «француз»:
— Я не признаю слюнявых настроений!
Он размахивал рукой после каждого слова.
Все смотрели на этюдик без рамы, который держал в желтой руке вислоносый студент. Рука у него прыгала. Видно было, что он волновался. На холсте была нарисована деревенька с провалившимися соломенными крышами.
— Настроение есть. Это неплохо. А еще? — сказал Толмачев. Теперь он показался Вере совсем понятным. Даже по возрасту он был почти таким же, как она. На год — на два постарше.
Художник показал альбом с набросками. На последнем листе улыбающиеся солдаты слушали граммофон.
— Вот это уже не то! — нахмурившись, сказал Толмачев. — Походная жизнь, война у тебя очень приятны. А так ли?
Художник положил альбом на этажерку, скрестил руки на груди.
— Это же с натуры.
Бородин, заслонив его ото всех своей широкой спиной, крикнул:
— С натуры! Так ведь ты мог с натуры изобразить верноподданническую манифестацию, да так, что все бы умилялись.
Вера слушала, вбирая в себя эти слова. Ей хотелось, чтобы больше говорил Сергей Бородин, чтобы еще сказал что-нибудь Николай Толмачев, но кто-то запел густым сильным голосом, явно подражая Шаляпину, «Дубинушку». Веру схватила за руку черноволосая второкурсница из их института — Зара Кунадзе.