Горячее сердце
Шрифт:
Пальчинский усмехнулся:
— Я бы мог возглавить и правительство!
Народный комиссар принял это за шутку и добродушно рассмеялся.
Но Пальчинский не шутил. Он считал, что правительство должны возглавлять инженеры, аристократы промышленности, К тому же он не раз слышал в Зимнем дворце:
— Вы мессия! Вы спаситель России!
И поверил в свою исключительность.
Предложение возглавить совет по сланцам он воспринял как личное оскорбление. Но не подал виду.
Советы не только простили его, но стали поручать ему все более и более ответственную
Обо всем этом Доменов узнал при личной встрече с Пальчинским.
Однажды осенним ненастным вечером на квартире Доменова раздался телефонный звонок.
— Какой-то Пальчинский просит вас к телефону, — подала трубку прислуга.
— Пальчинский! — не поверил Доменов. — Не может быть!
Он запахнул свой теплый халат, оставшийся от роскоши дореволюционной, и торопливо прошел к письменному столу:
— Слушаю!
— Извините за беспокойство… Это Петр Акимович Пальчинский… Не удивляйтесь, я в Свердловске — в командировке… Мы не знакомы, но у нас очень много общих знакомых. Думаю, что мы найдем с вами общий язык… Хотелось бы, Вячеслав Александрович, встретиться с вами… Желательно не в тресте.
— Я готов. — Доменов решился, оглядев кабинет. — Рад буду видеть вас у себя дома… Мой адрес…
Они проговорили всю ночь. Они нашли общий язык. Их объединила ненависть к большевикам, которые лишили их честолюбивых надежд и состояний.
К рассвету эти надежды вновь загорелись в доменовском сердце. Пальчинский сумел его убедить в возможности поражения Советской власти.
— Мы не идиоты, которые пытаются вооруженным путем свергнуть большевиков, — страстно излагал свои взгляды Пальчинский, — не те недоумки, которые совершают диверсии на заводах, железной дороге, поджигают новостройки. Мятежами да взрывами Советы сейчас не сломить. Мы будем действовать по-иному, вносить экономический хаос, бить по слабым местам неокрепшего народного хозяйства, вызывать трудностями недовольство. Мы заставим пойти Советы на поклон к мировому капиталу и, значит, капитулировать!
Пальчинский зацепился за звукосочетание: «капитал — капитулировать»:
— Слышите? В этих словах есть общее!.. Конкретно мы ударим по золото-платиновой промышленности. Сейчас на ней держится многое. Золото разрешает Советам получать передышку в экономической блокаде, закупать необходимое за рубежом… Кто мы? Все сознательные горные инженеры, показавшие себя до революции.
— Одним росчерком пера, — Пальчинский передохнул, — мы нанесем Советам такой урон, какой бы не нанесли двести, триста, тысячи взрывов на промышленных объектах! Мы вычеркнем одну цифру из плана, поправим другую — и через год, через два потребуются миллиарды, золотом! Чтобы поправить то, что мы с вами сделали. И никто не докопается. При частой смене руководства, при той неразберихе, которая сегодня царит в наркоматах, все спишут на бесхозяйственность, на неопытность, на ошибки, в крайнем случае, на безответственность!
В точном расчете Пальчинского Доменов потом убеждался не раз.
Однажды
Пальчинский вооружился ручкой:
— А вот эту цифирку, милейший Вячеслав Александрович, заменим. Пусть через пять лет исправляют ущербик неисчислимый.
Пальчинский аккуратно сделал поправку в плане:
— Перепечатайте страницу… Можно даже сослаться на опечатку.
В ту первую ночь их личного знакомства Доменов стал главным представителем тайной экономической организации Пальчинского на всем Урале. Организация уже объединяла большую группу знакомых горных инженеров, работавших по золоту и платине.
— Люди верные, — успокаивал Пальчинский Доменова, — все бывшие владельцы акций, управляющие приисками, хозяева. Деньги будут. Нам помогают зарубежные компании, заинтересованные в концессиях. А для легальных встреч я создал в Москве «Клуб горных деятелей». Правда, звучно? Пожалуй, можно нашу организацию так поименовать.
Доменов тревожно подумал: «Мы-то ее так назовем. А как назовут Советы? Вредительской? — Отогнал от себя эту мысль. — Вредители — это для нас с Пальчинский мелко. Какие мы вредители? Мы — борцы за справедливость, за народ!» И тут же погасил вспыхнувшую от слова «справедливость» гордость, поняв, что пытается обмануть самого себя.
Доменов отогнал воспоминания. «Что же я должен в первую очередь сделать?.. Все-таки береженого бог бережет! Пусть обижается самодовольный глухарь Чарин. Соколова надо еще проверить. А пока буду его посвящать в наши заботы постепенно. Итак, решено!» Доменов сел за стол, придвинул чернильный прибор, аккуратно снял пылинку с пера, задумался и стал писать: «Уважаемый друг!» Доменов не называл имени и фамилии Дюлонга, которого хорошо знал по дореволюционной поре, по золотым делам на Урале, а письмо было адресовано Дюлонгу:
«Прошу уточнить у профессора в Цюрихе или Женеве, где он сейчас находится, был ли у него ученик по фамилии Соколов? Сведения крайне важны».
Доменов понимал, что письмо по его каналам дойдет до Парижа не раньше чем через три-четыре месяца, если, конечно, в заграничную командировку не поедет кто-либо из инженеров Союззолота, входящих в «Клуб горных деятелей». Надо бы узнать о предполагаемых загранпоездках знакомых! Доменов дописал:
«Срочность ответа — гарантия нашего союза».
В дверь заглянула секретарша. Доменов невольно прикрыл письмо локтем. Но секретарша не переступала порога:
— Вячеслав Александрович, можно мне сегодня пораньше уйти? Я записалась к врачу на прием.
Доменов взглянул на часы. До конца рабочего дня осталось тридцать минут. Но сейчас секретарша ему мешала. И он буркнул:
— Пожалуйста!
— Спасибо! — Дверь бесшумно затворилась.
Доменов сложил листок вдвое, нашел конверт, печатными буквами вывел: «Берлин. Унтер-ден-Линден…» На этой улице работал Генрих Розенберг, бывший русский подданный, доверенное лицо Дюлонга. Он должен был переправить письмо в Париж.