Горящие огни
Шрифт:
Лишь иногда реб Лейб напрягает голос, будто толкает самого Артаксеркса.
Мы слушаем, затаив дыхание. Я стараюсь не пропустить выход царя и то место, когда Мардохея сажают на белого коня.
Мама следит за чтением по тексту на идише и, словно проверяя реб Лейба, одобрительно кивает. Кухарка Хая у самой двери вздыхает и потрясает в воздухе пальцем.
"Правильно! Так! Правильно!" - Беззвучно приговаривают ее губы.
Я смотрю чтецу в рот. Никак не могу уследить за ним. Уловить, какое место он читает. Ага! Он глядит
Главное, не пропустить, когда появится Аман! Я должна заглушить это имя.
Сжимаю вспотевшей рукой трещотку - вдруг она не будет крутиться!
Я подхожу поближе к свитку. Трогаю серебряные цилиндры, две колонны по обе стороны пергаментной ленты.
Вот такие же, думаю я, наверное, возвышались при входе в царский дворец. Их блеск озарит путь Эсфири. Вот скоро она появится, златовласая, в длинном платье. И в самом деле, строки становятся реже, на странице светлеет. Это сияет ее лицо...
Вдруг реб Лейб толкает меня.
Хочет прогнать с дороги царицы! Сердито поворачиваюсь к нему.
Но его шея вытянулась чуть не до потолка, а голос загремел как гром небесный.
– Аман! Аман! Аман, сын Амадафа.
Мама с Шаей затопали ногами.
И надо же было именно в этот момент размечтаться об Эсфири. Я еле успела взмахнуть трещоткой!
И с досады бросила ее на пол.
Реб Лейб снова погружается в чтение. Теперь уж я не спускаю с него глаз.
– Аман! Аман!
– Реб Лейб подает мне знак, будто указывает вздернутым подбородком вот он, вот он, Аман!
– выскочил из свитка - и я должна его прибить, прикончить на месте.
Я стучу трещоткой по столу, топаю ногами и кричу. А если Аман уйдет от меня, пусть его поймают мама или Хая.
– Аман! Аман!
– Теперь чтец то и дело выкрикивает ненавистное имя, не один, а тысяча Аманов расползаются из свитка.
Мы страшно вопим.
Чтец разворачивает скрипучий пергамент. Со стоном сменяются страницы. А вдруг мы не сможем уничтожить этого Амана? Вдруг он пронзит нас мечом?
Где ты, Эсфирь? Иди же скорее! Соверши свое чудо!
И правда, реб Лейб перестает кричать и раскачиваться, будто на новой странице пред ним предстала Эсфирь во всем своем блеске. Голос его зазвучал спокойнее, украсился затейливыми переливами, стал гибче, словно тихо приник к чистым одеждам Эсфири.
– Слава Богу, мама! Пришла Эсфирь!
Мама облегченно вздыхает. Хая возводит глаза к небу. Верно, хвалит Господа за милость в страшный час.
И под ликующий распев Эсфирь сходит по ступеням просторных строк. Длинный шлейф ее стелется по пробелам, похожим на столбики-свечи, зажженные на священном свитке.
Аминь! Аминь!
– поем мы вместе с чтецом.
Пропев последний стих, реб Лейб онемел. Руки его замерли на свитке. Я тоже не трогаюсь с места, жду, не сорвется ли хоть слово с плотно сжатых губ, из глубины вдруг густо почерневшей бороды. Тишина такая,
Реб Лейб целует свиток, берется за него с двух сторон и с силой закручивает рукоятки.
"Мегилла" сжимается, как согбенная старушка, и реб Лейб уносит ее в шкаф.
Мы следим за ним глазами. Теперь еще целый год нам не видать свитка. А реб Лейб, закрыв дверцу шкафа, как-то удивленно смотрит на нас.
Разве он читал только нам троим?
Разве не целому свету?
ПУРИМШПИЛЬ
[народный спектакль, изображающий персонажей Книги Есфирь]
На Пурим весь день до самой вечерней трапезы люди собирают и шлют друг другу подарки.
Бедная старая разносчица в полном изнеможении.
– Руки-ноги отваливаются - жалуется она, с тяжелым вздохом ставя на стол очередную корзину
– Ничего, Двоша! Зато потом целый год отдыхать будешь!
– говорит кухарка.
– А пока поторопись. Вон еще одна корзина осталась, а скоро вечерняя трапеза!
У Шаи поблажки не дождешься!
В столовой уже зажгли люстру. Вовсю кипит самовар.
Быстрым шагом входит мама - магазин наконец закрылся.
– Где Двоша? Ты всем разнесла подарки? И тете Зипе? И моей старшей золовке тоже? Помнишь, как в прошлом году получилось? Подумай, ты никого не забыла?
Старая Двоша разносит наши шалахмонес каждый год и знает всю мамину родню наизусть.
– Все в порядке, Алта. Все с Божьей помощью разнесла. Все остались довольны и прислали вам в ответ много подарков, а еще больше добрых пожеланий.
– Ну хорошо, Двоша, хорошо... Вот, возьми! Это тебе на Пурим. Поздравляю!
– Мама кладет ей в руку несколько серебряных монеток.
– Спасибо, Алтенька! И тебя поздравляю! Хорошего тебе и веселого праздника! Чтоб нам всем дожить до следующего Пурима в добром здравии и благополучии! Дай-то Бог...
Папа восседает за столом в шелковом сюртуке. Волнистая борода его тщательно, волосок к волоску, причесана. Люстра заливает его лицо сияющим потоком, брызги света скачут по скатерти.
Разгораются мамины большие свечи.
Все готово к пиршеству.
Поздравить папу с праздником заходят шамес, кантор и сосед по двору. Он приглашает всех за стол.
– Садитесь, реб Эфраим! Садитесь, реб Давид! Стаканчик чая перед ужином?
Чай распивают, как вино. С каждым стаканом застолье делается все веселее. Каждый стакан разливается по жилам теплом и радостью.
У папы под рукой лежат наготове серебряные и медные монетки. Каждого входящего в дом нищего он наделяет пригоршней мелочи.
– С праздником, реб Шмуль-Ноах! С праздником, сударыня!
Весь город, включая всех до единого нищих, проходит через наш дом. Дверь не закрывается. Можно подумать, мы сидим на улице и мимо нас идут и идут люди.
Рядом с папой теперь уселся крупный чернобородый человек. Артаксеркс пожаловал, думаю я, вот сейчас все встанут, и сам папа уступит ему почетное место.