Горящие огни
Шрифт:
– Хотите прочитать киддуш?
– предлагает папа старшему из солдат, и винная капелька слетает на меня. [Киддуш - "освящение", молитва над вином или хлебом.]
– Спасибо, нет!
– Гость краснеет и смущенно покашливает.
– Что ж! Благословим хлеба!
Папа произносит славословия над халами и разламывает их.
Со всех сторон к нему тянутся руки.
Вдруг все взоры обращаются к входящей в столовую Саше. Остро пахнет луком и перцем. Покрасневшая, очутившись в центре внимания, девушка бережно подносит
– Мамочка, мне вон тот кругленький кусочек! Тот, что с краешку!
Мама делит рыбу и раскладывает по тарелкам. Рука ее порхает без устали. Все погружаются в еду, жуют, причмокивают. Растут горки обсосанных рыбьих косточек. А мама все отделяет и подкладывает новые куски.
Папа первым вытирает губы и спрашивает солдат
– Откуда вы? Кто ваши родители? Чем они занимаются?
Солдаты, старательно, склонив затылки, выбиравшие косточки из своих порций, вздрогнули от неожиданности, словно их поймали на месте преступления, и что-то замычали с полными ртами.
Их тут же атаковали братцы:
– А скажите, что вам приказывают делать в полку? Офицеры на вас не кричат? Не дерутся? А где вы спите? А стрелять из ружья умеете?
Бедные солдатики, на которых напали со всех сторон, растерянно отставляют тарелки. Кому первому отвечать? Или лучше поскорее доесть, чтобы не заставлять себя ждать?
– Дети, дайте людям спокойно поесть! Что вы к ним пристали? Так мы не закончим обед до завтра!
Вносят дымящуюся супницу. Прозрачный бульон отсвечивает золотыми бляшками, морщится шафранной рябью, в нем плавают белые рисинки. Две беленькие вареные курицы, совсем как живые, возлежат на блюде.
– Ну, этот мальчик себя не обидит! А ты, детка?
– Мама поворачивается ко мне.
– На-ка тебе ножку вот еще морковка, ты же любишь цимес, правда?
Ярко-красная морковка улыбается мне с блюда.
– Кто хочет крылышко?
Куриные крылышки трепещут под мамиными руками. Будто птица вот-вот взлетит. Мама продолжает разделывать и еле успевает раздавать куски.
– Кому шейку? Второе крылышко?
Все уже сомлели. У нас закрываются глаза. Скатерть вся в пятнах.
Трапеза заканчивается при свечах.
В субботу после обеда весь дом засыпает. Только кухарка Хая на ногах. Всю неделю она ждала Шабата, а когда этот день наконец наступал, только и думала, когда же он наконец кончится, чтобы она могла пересмотреть все свои платья, разложить украшения, выбрать что получше, приодеться и пойти гулять. И гулять, гулять сколько влезет...
Но стоит ей открыть свой сундук, как она забывает обо всем на свете. Ощупывает, перетряхивает, перебирает вещи, как прожитые годы.
– Видишь? Это мне подарили на прошлую Пасху. Шляпка
– Хватит тебе болтать! Все давно гуляют!
– поддевает ее горничная.
– Но в чем я пойду? Нечего надеть!
Наконец - готово. Кухарка расфуфырена, как на свадьбу, в пышном наряде она стала в три раза шире и еле держится на ногах. Новые туфли немилосердно жмут. Хая приосанилась, представив себе, что на нее уже смотрит вся улица.
– Ну как, Саша? Кто скажет, что я простая прислуга?
– Она оглядывает себя, вертится перед небольшим дешевым зеркалом.
– Гляди, это же настоящий шелк!
Вот она поправила последнюю складку на платье, нацепила шляпу с цветочками и гордой поступью пошла к двери: там, за порогом, другой мир.
Теперь все взоры устремятся только на нее. Все будут оглядываться на ее платье и шляпу, и, как знать, может быть, именно в эту субботу она наконец встретит своего суженого...
Томно покачиваясь на ходу, она повелительным тоном бросает горничной:
– Саша, подай хозяевам чаю, как встанут!
Возвращается Хая спустя час или два, изнурившись больше, чем за целую неделю на кухне. В доме уже полно народу, все собрались на исход субботы. Гости нараспев цитируют друг другу слова раввина, толкуют их кто во что горазд.
– Как говорится в этом стихе? По-моему...
Дело доходит чуть не до ссоры. Но тут на стол подают холодную рыбу, и споры прекращаются.
Понемногу смеркается.
Папа выглядывает в окно: не взошла ли вместе с молодым месяцем первая звезда? Он даже выходит во двор.
В торжественном лунном свете мой папа, такой большой, вдруг становится маленьким.
Я проскальзываю за ним следом.
– Будешь зажигать свечу на хавдалу, папа, да? [Хавдала - церемония завершения священного дня с возжиганием особой свечи]
Мы возвращаемся в дом. Я несу толстую витую свечу, оплывшую воском, точно каплями трудового пота... Она горит широким, густым пламенем. Папа гасит ее, погружая в бокал с вином, вино льется через край на скатерть.
– Доброй недели!
– Доброй недели!
– отзывается мама, а про себя думает: "Хоть бы она и правда была доброй, новая неделя!"
И тень будничных забот ложится на ее лицо.
НАСТАВНИК
Во двор легкой тенью скользит старенький ребе, наш учитель.
При виде его у меня екает сердце.
Маленький, сухонький, он жмется к стенкам, будто боится кого-нибудь задеть. Выцветшее зеленовато-черное пальтецо еле прикрывает его узкие плечи. Жалко свисает облезлая козлиная бородка.
– Ну что, Башенька? Выучила алфавит? Поди, позови Абрашку. Сегодня мы постараемся хорошо заниматься, да?
– Абрашка! Абрашка! Ребе пришел!
– Я бегу в дом.
Но брат уж конечно и сам видел ребе. И шепчет мне из укромного местечка, куда всегда запирается, когда приходит время урока: