Господь
Шрифт:
В предыдущих размышлениях мы пытались понять своеобразие Нагорной проповеди – беспримерность ее благовествования, энергию, с которой ее призыв переходит от внешних действий к внутренней настроенности, выдвигаемую ею меру достойного поведения, а именно: видеть в другом себя и свои обязательства по отношению к нему определять по любви к своей собственной жизни так, чтобы любовь становилась сутью новой установки.
Перед лицом таких требований должен возникнуть вопрос, нами уже поставленный: выполнимы ли они для человека? Может ли человек быть так настроен и может ли он так поступать? Может ли он добротой обуздывать насилие и его преодолевать, отвечать на вражду не злым делом, даже и не злой мыслью, а любовью, бережно относиться к человеку другого пола даже в своих самых сокровенных побуждениях, так глубоко испытать возвещенное обновление, чтобы блаженным представилось то, что по земным понятиям причиняет боль, а то, что воспринимается людьми, как
Вопрос этот должен возникнуть, как только мы воспримем слова Нагорной проповеди не только риторически или эмоционально, а по существу, тем более, что в заключение мы читаем: «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф 7.13-14). Если же мы допустили возможность такого вопроса здесь, то должны допустить его и в других местах. Там, например, где Иисус, после притчи о царском пире говорит: «Много званых, а мало избранных» (Мф 20.16). Или когда Он восклицает: «Кто имеет уши слышать, да слышит» (Мф 11.15), что означает также, что не имеющие ушей не услышат, не говоря уж о тревожной резкости слов о том, что благовестие должно многим возвещаться в притчах, ибо они «слыша, не слышат и не разумеют», «да не обратятся» (Мф 13.13-15), чего мы здесь не хотим касаться, чтобы мысль не потерялась в тайне предопределения. Итак, нам нужно решить вопрос, возможно ли для людей то, чего требует Нагорная проповедь, и обращается ли христианское благовестие ко всем, или только к некоторым избранным.
Конечно, подобное избранничество не могло бы определяться такими земными предпосылками, как, например: только тот пригоден для великих дел, кто родился с бесстрашным сердцем и сильной волей, или только тот способен создавать великие произведения, кто несет в себе тайну творческих глубин. Иисус пришел, чтобы принести Свою весть не особо одаренным людям, а «погибшему» (Лк 19.10). Таким образом, избранничество, о котором идет речь, может быть только делом благодати: чтобы Бог освободил сердце от эгоизма, научил его отличать существенное от несущественного и укрепил его в подлинном делании, по вере.
Как бы потом протекала жизнь такого человека, зависело бы от его личности. У человека высокоодаренного, например, у св. Франциска, из этой благодати проистекла бы и по-человечески великая христианская жизнь. Но благодать могла бы производить свое действие и при совсем обычных условиях: такой человек внешне жил бы тогда как все, но его внутренняя жизнь была бы в Боге.
Однако, этот путь был бы всегда открыт только немногим, призванным особым образом по свободному благоусмотрению Божиему.
Трудно принять мысль, что избраны лишь немногие, она может вызвать глубокий упадок духа, – более глубокий, нежели мысль о том, что в сущности никто не в силах выполнить требования христианства, хоть она и кажется более радикальной.
Впрочем, иногда, видимо, прорывается и эта мысль, как например, в беседе Иисуса с богатым юношей. В конце беседы выясняется, что задавший вопрос дорожит своим имуществом, и Христос предрекает «горе» богатым. Ученики делают логический вывод: если так, то кто же может спастись? Иисус же, «воззрев» на них, говорит: «Человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф 19.26). Очевидно речь здесь идет о христианской жизни вообще, и отдельный человек ощущает некоторое успокоение, когда слышит, что никто не изъят из общей невозможности. Таким образом он оказывается среди своих собратьев – людей, и взывает к милосердию Божьему – ибо должен же быть смысл, и притом смысл спасительный, в пришествии Христа!.. Но в Нагорной проповеди Бог требует исполнения. Мы чувствуем, что Он имеет право его требовать; мы видим, что то, чего Он требует – правильно, а затем мы слышим, что требуемое ото всех может быть выполнено только немногими – теми, кому это дано. Трудно принять это.
Напомним прежде всего, что слова Писания никогда нельзя брать в отдельности. Они всегда должны быть включены в целое, где другие слова раскрывают их смысл, определяют их место или им противопоставляются. Здесь мы вспоминаем, что ангельское благо-вествование в рождественскую ночь возвещает мир Божий всем тем, у кого есть добрая воля. Сам Иисус говорит, что Он «пришел... спасти погибшее» (Лк 19.10), и Он все время жалеет тех многих, которые растерянно бродят, «как овцы, не имеющие пастыря» (Мф 9.36). Это звучит иначе, чем слова о немногих избранных. Но и те слова мы должны принять. Верно одно, верно и другое. Эту противоположность невозможно разгадать путем размышлений, мы должны понять ее нутром, каждый наедине с самим собой перед Богом.
Если мы верно понимаем Писание, то оно словно бы вопрошает: откуда ты знаешь, что ты не избран? Избрание исходит из тайны Божией; никто не знает, распространяется ли оно на него, но каждый имеет право – нет, обязанность – быть открытым для этой возможности. Слушай слово, проникайся сознанием призванности – и тогда посмотрим, вправе ли ты будешь сказать, что ты не избран!.. Быть может, ты возразишь: как мне это знать? Я ничего не чувствую! Как переживается избранность?..
Но я не в силах любить своего врага!.. Ты можешь, однако, привести себя к тому, чтобы перестать его ненавидеть. Это уже начало любви... И это не удается!.. Так попытайся, по крайней мере, помешать твоей неприязни проевиться в слове. В этом было бы уже некоторое приближение к любви...
Но не означало ли бы это принижение требования? Разве не стоит здесь вопрос «все или ничего»? Давайте говорить откровенно: люди, исповедующие «или – или», редко выглядят, как претворяющие свои строгие принципы в жизнь. Часто их бескомпромиссность подозрительно напоминает риторику... Нет, то, чего требует Нагорная проповедь, не означает «все или ничего»; движение здесь и начинается, и продолжается, и прерывается падением или новым подъемом.
Что же тогда важно? Важно воспринимать благовестие Нагорной проповеди, не как застывшее повеление, а как живое требование и вместе с тем как действенную силу. Важно отношение верующего человека к Богу, действующее постепенно на протяжении всей жизни, важна встреча, которая должна состояться и углубляться.
Но мы все еще не ответили на наш вопрос. До сих пор было сказано только, что речь идет не о какой-либо программе, а о живом делании, и что мы должны начать действовать. Нет ли, однако, какого-нибудь указания, которое помогло бы нашему мышлению? Попробую рассказать, как я попытался разобраться в этом вопросе, может быть это поможет и другим. Когда Иисус произносил Нагорную проповедь – и не только ее, но и многое другое с той же мощью и той же убежденностью – то за этим вырисовывалась великая возможность. Все сводилось к тому, что «приблизилось Царство Небесное» (Мф 3.2). Он ведь сказал прямо, что оно близко, и эти слова не могли быть всего только выражением восторга или настойчивого увещевания: «близко» означало не что иное, как близко. Значит, по воле Бога было возможно действительное осуществление пророчеств Исайи, становление нового бытия. Нет смысла размышлять о том, что бы это было. Исайя выражает это словами тайновидца, говоря, что теленок будет пастись рядом со львом и ягненок будет играть с волком, не будет на дорогах ничего нечистого и познание зальет всю землю, как море (Ис 11.1-9). Святое существование возникло бы из преобразующей силы Духа, все стало бы иным... Заповеди Нагорной проповеди и даются прежде всего в связи с этой возможностью. Человек, к которому они обращены, находится на пути туда, и при том существовании они были бы священным, всеми исполняемым велением Бога, познанного в любви. Это Царство пришло бы, если бы благовестие было встречено с верой. Причем верой не только того или иного человека, но верой того народа, с которым Бог заключил Синайский Союз. Те, на ком лежала ответственность, первосвященники и Синедрион, священники и книжники должны были принять его; а раз они этого не сделали, то народу следовало бы отстранить их и с верою выступить вперед самому. Но этого не произошло. Христос был отвергнут Своим народом и пошел навстречу смерти. Искупление произошло не в подъеме веры, любви и всепреобразующего Духа, а в гибели Иисуса, ставшего, таким образом, искупительной жертвой. Человек же, не откликнувшийся на этот призыв, стал иным, чем тот, к которому первоначально обращался Господь. Теперь на нем лежала вина за смерть Христа, второе грехопадение, и он пребывал среди жестокости неизменившейся истории.
Тем не менее, Христос не снимает Своего требования. Но Он противопоставляет ему нечто иное: Церковь. Церковь находится в теснейшей связи со Христом. Ведь Она – «продолжение вочеловечения в истории», беспрестанное осуществление во времени Его спасающей и обновляющей жизни, как учит ап. Павел в своих Посланиях. Но вместе с тем она, видимо, находится еще и в другом отношении к Нему. Основана была Церковь во время последнего путешествия Иисуса в Иерусалим, после того, как руководители народа приняли решение убить Его, о чем Он сразу говорит вслед за этим (Мф 16.13-23). Рождается Церковь после ухода Господа, на Пятидесятницу, сошествием Духа Святого, созидающего христианскую историю.