Господь
Шрифт:
Что это означает? Мы взываем к Божиему всемогуществу, к Его справедливости и отказываемся заранее считать справедливым то, что Ему угодно, только до тех пор, пока не проникаемся живым сознанием того, кто Он. Как только Бог хоть немного постигается нами в сути Его святого бытия, это возражение становится беспредметным, ибо все начинается с Бога. Справедливость не закон, стоящий над всем, даже и над Богом: Бог Сам есть справедливость. Как только мы принимаем ее таковой, перед нами происходит как бы кристаллизация живого Божественного бытия. Таким образом, она не особый пункт, на котором человек мог бы утвердиться в противостоянии Богу; напротив, тот, кто утверждается на ней, стоит в Боге и должен от Него, Который больше справедливости, учиться тому, что она означает в жизни.
Этого нельзя доказать путем логических рассуждений. Что Бог «имеет право делать со своими деньгами что
При этом происходит нечто странное: человеку, ссылающемуся на справедливость, говорится, что он в действительности «завистлив». Собственно, довольно обидно услышать, что ты завистлив, потому что с тобой поступили несправедливо и ты заявляешь претензию! Ты указываешь на неоспоримость права, а тебя укоряют в неполноценности твоих собственных побуждений! Но если мы вдумаемся в Писание как в Слово Божие, то воспримем тот урок, что, когда мы ссылаемся на самую непререкаемую ценность, на самый ясный довод, а именно – на «справедливость», она часто, а может быть и всегда, служит маской, за которой скрываются совсем другие побуждения.
Справедливость человека, как нас учат, очень сомнительна. Он должен к ней стремиться, но не должен на нее опираться. Может быть, мы понимаем смысл Нового Завета так, что истинная справедливость находится не в начале, а в конце. Напротив, та справедливость, которую патетически кладут в основу понимания вещей, двусмысленна. Подлинная справедливость проистекает из доброты. Только когда человек научился в школе Божьей любви объективно смотреть на других людей и на самого себя, он становится способным к справедливости. Чтобы быть справедливым, надо научиться любить.
Однажды ученики Иисуса пришли к своему Учителю и спросили: «Кто больший в Царстве Небесном?» «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них, и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном. И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает; а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской... Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего небесного» (Мф 18.1-6 и 10).
В этом рассказе мы соприкасаемся с повседневностью, в которой жил Иисус. Мы наблюдаем нечто человеческое, глубоко человеческое, что там происходило, и видим, как из краткого мгновения рождалось учение и наставление для всех времен. Ученики ревнуют друг к другу. Они считают, что скоро придет царство Израильское, хотя и воздвигнутое Богом, но в человеческом величии. Поэтому они и размышляют о том, какую роль будут в нем играть. У Марка это проявляется с еще большей силой: Иисус «пришел в Капернаум; и когда был в доме, спросил их: о чем дорогою вы рассуждали между собой? Они молчали; потому что дорогою рассуждали между собою, кто больше. И, сев, призвал Двенадцать, и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою. И, взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одного из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня принимает, но Пославшего Меня» (Мк 9.33-37).
В двадцатой же главе Евангелия от Матфея говорится: «Тогда приступила к Нему мать сыновей Зеведеевых с сыновьями своими, кланяясь и чего-то прося у Него. Он сказал ей: чего ты хочешь? Она говорит Ему: скажи, чтобы сии два
Ученики сознают свою личную ценность и хотят услышать, будет ли она оценена по достоинству. Хотят знать, будет ли учтено, что этот пришел к Иисусу раньше того, что один особо прилежен, а другой уважаем в своем селе. Вмешиваются еще и другие – родственники. Мать сыновей Зеведеевых хочет выйти на первый план, и то, что мы тут видим, представляет собой настоящую попытку захватить позиции с наскока, вызывающую естественное возмущение оттесненных. Из всей этой сутолоки всплывает вопрос: «Кто больший в Царстве Небесном?» Это означает, в первую очередь, что Учитель должен сказать, какими мерками определяются ранг учеников и их притязания. Но за этим весьма земным желанием скрывается другое, более значительное: узнать, какие вообще порядки в том новом, что должно прийти? Иисус дает предельно образный ответ: ставит перед вопрошающими ребенка. Марк рисует эту картину точными штрихами: Иисус подзывает ребенка – садится – ученики окружают Его – Он обнимает ребенка, ставит его посреди всей группы и, показывая на него, говорит: вы, взрослые, настаивающие на своей правоте, преследующие свои цели, – вот где мерило! Оно противоположно вам. Противоположно вашим взглядам и вашему поведению... Так опрокидываются у них на глазах их ценности. В Царстве Божием будет не так, как в мире, где есть господа и иерархии, есть слуги, дельцы, ловкачи, пройдохи и растяпы, недотепы, простаки, а потому есть преуспевающие и неудачники. Все будет перевернуто, о чем и свидетельствуют ликующие слова Иисуса после возвращения посланных учеников: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам. Ей, Отче! ибо таково было Твое благоволение» (Мф 11.25-26). И как впоследствии говорит Павел: «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых; и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1 Кор 1.27).
В ребенке жизнь начинается заново, в противоположность тем, кто уже пришел в мир и устроился в нем. Ребенок меняет всю систему оценок, обращая их против мира. Поэтому у взрослых под естественной нежностью нередко скрывается затаенное, подчас неосознанное раздражение против ребенка. Потому этот образ и действует так сильно. Он не только стоит у нас перед глазами, но и затрагивает наши самые живые чувства. В истории христианского благовество-вания слово о детскости сыграло большую роль. Он был объявлен мерой христианской жизни, и притом с полным правом. Но мы не можем закрывать глаза на то, что таким образом в христианское мировоззрение проникло и нечто дурное, нечто расслабленное и незрелое, некая скверная зависимость. Что же имеет в виду Господь, придавая ребенку такое значение? Если мы правильно понимаем тексты, то в них выражены три различные мысли.
Одна из них заключена во фразе: «Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня».
«Принять» – значит открыться чему-либо, уделить ему место и придать значение. Следуя невольному побуждению, человек принимает то, что оправдывает себя – ведет к успеху, приносит пользу, представляется важным. Для ребенка все это невозможно. У него нет еще никаких достижений. Ему нечем похвастаться. Ведь он представляет собой начало, с ним связаны пока одни надежды. Ребенок не может принудить взрослых принимать его всерьез: ведь «он еще маленький». Настоящие люди – это большие; ребенок еще не считается полноценным. Это встречается не только у людей рассудочных или эгоистических, но и у любящих, заботливых, талантливых воспитателей; у них оно нередко проступает даже особенно отчетливо, выражаясь в опеке. В отношение взрослых к ребенку оно вносит небрежность, благосклонную или неблагосклонную, ощутимую во всем, вплоть до неестественного и наигранного тона, в котором считают нужным разговаривать с юным существом. И тут Иисус говорит: вы не принимаете ребенка потому, что он не может заставить признать себя. Он имеет для вас слишком мало значения. Так слушайте же: где есть то, что само не может утвердить себя, там – Я! Божественное рыцарство встает рядом с беззащитным и заявляет: «Я вступаюсь за него!»