Господь
Шрифт:
«Сын мой! Ты всегда со мною, и все мое - твое. А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв, и ожил; пропадал, и нашелся».
Как действует притча на нас? Если наше отношение определяется не тем, как она толкуется в проповедях и в учении, то мы не можем не сказать: старший брат прав. Видимо, у него по этому случаю прорывается старая обида. Младший был, возможно, одаренным, обаятельным человеком, который быстро завоевывал расположение людей. У него была фантазия и веселый нрав, с легким сердцем он и брал и давал. Трудовая жизнь в отцовском доме ему наскучила, и он отправился искать приключений. А у старшего был серьезный нрав. Может быть, он не умел как следует выражать свои мысли, и в нем было нечто неуклюжее, грубое, так что младший, любимец отца и всех окружающих, все время оттеснял его на задний план. Вместе с тем, все заботы ложились на него, и ему приходилось несладко. Отец,
А если бы отец с ним согласился? Если бы сказал вернувшемуся: «Ступай своей дорогой! Ты получил то, чего хотел!»? Тогда справедливость была бы восстановлена. Уязвленное чувство брата было бы удовлетворено.. . В самом деле? Полностью? Нет, конечно, если он хороший человек. Из чувства, что теперь все в порядке, родился бы упрек. Он пытался бы заглушить этот голос и все же не мог бы от него отделаться. Образ брата стоял бы у него перед глазами, и он чувствовал бы, что упустил святую возможность.
Справедливость хороша. Она - основа существования. Но есть нечто выше справедливости - сердце, свободно раскрывающееся в доброте. Справедливость однозначна, но, если сделать еще только один шаг по этому пути, она становится холодной. Доброта же -подлинная, сердечная, коренящаяся в самом характере - согревает и высвобождает. Справедливость наводит порядок - доброта же творит. Справедливость служит тому, что есть - доброта же создает новое. В справедливости дух ощущает удовлетворенность восстановленным порядком, - из доброты же исходит радость творческой жизни. Потому и сказано, что на небе больше радости об одном кающемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках, не нуждающихся в покаянии. Над глупой и злой человеческой деятельностью доброта возводит высокий, светлый, просторный купол. Если тогда является справедливость и настаивает на своих притязаниях, то она становится отвратительной, - это ведь и звучит в слегка осуждающем тоне, в котором говорится о «девяноста девяти праведниках» - этом нагромождении справедливости, таком упорядоченном и деловитом, но гораздо менее ценном, чем одно-единственное покаяние, о котором радостно поют ангелы (Лк 15.7).
Присмотримся же наконец повнимательнее: не протестует ли справедливость, собственно, против самого покаяния? Человек, застывший в своей справедливости, - согласен ли он в глубине души на обращение грешника? Нет ли у него чувства, что тот ускользает от правил порядка? Не кажется ли ему вполне правильным, чтобы творивший неправду остался замкнутым в своей неправде и был вынужден нести последствия? Не ощущает ли он обращение как ловкий ход, который восстанавливает живое сердце против справедливости? Что же это такое, если бродяга, растративший все, теперь становится к тому же добродетельным и тем самым уходит от наказания? При подлинном обращении человек действительно вырывается из рамок справедливости как таковой. Здесь есть творческое начало, и притом идущее от Бога: ведь вера говорит нам, что грешник сам по себе не может обратиться. По логике зла всякая неправда переходит в ослепление; это последнее опять превращается в неправду, а новая неправда ослепляет еще больше. По этой логике грех производит тьму и смерть. Обращающийся прорывается сквозь это сцепление. Тут уже действует благодать, и когда на небе «радуются об одном обратившемся грешнике», то это ангелы рады победе Бо-жией благодати... Действительно, чем дольше думаешь обо всем этом, тем яснее чувствуешь, что, в сущности, когда происходит обращение, для чувства справедливости как таковой это означает соблазн! Справедливости грозит опасность проглядеть то, что вышнее: царство свободы и творческой любви, изначала ную силу сердца и благодати. Горе человеку, который захотел бы жить только справедливо! Горе миру, в котором все было бы устроено только по справедливости!
Но дело обстоит еще гораздо более странно. Справедливость задохнулась бы, если бы осталась наедине сама с собой. В чем заключалась бы тогда подлинная справедливость? Очевидно, в том, что каждый получал бы по заслугам. Значит, не всеобщее равенство, а живой порядок в соответствии с различиями людей и вещей. Но чтобы знать, чего же заслуживает
Таким образом, возвращение младшего брата становится для старшего судьбоносным часом. Притча не говорит о нем больше ничего, но он, несомненно, стоит перед важнейшим решением. Если он останется только при справедливости как таковой, то впадет в такую узость, которая уничтожит свободу духа и сердца. Все зависит от того, поймет ли он, что означают слова отца, что, собственно, значат прощение и обращение, и войдет ли он этим путем в то царство творческой свободы, которое выше справедливости.
Вероятно, эта притча была рассказана по какому-то определенному поводу. Может быть, Иисус встретил какого-то сомнительного человека, увидел его добрую волю, привлек его к Себе, а «праведные» сочли это предосудительным. Это мог быть Закхей, который, как все сборщики налогов, считался изменником, и притча могла служить ответом на это негодование.
Должно быть, повод такого же рода вызвал и притчу о хозяине и работниках (Мф 20.1-15). Утром хозяин отправляется к месту сбора тех, кто ищет работу, нанимает их и уславливается о поденной плате в один динарий. В течение дня он еще несколько раз заглядывает туда же, нанимает также и других незанятых и обещает им соответствующую плату. Вечером он рассчитывается и сначала дает по динарию пришедшим последними. Видя это, начавшие работать раньше надеются получить больше и разочаровываются, когда и они получают только по динарию. Они начинают роптать. Тогда хозяин отвечает их представителю: «Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе. Разве я не властен в своем делать, что хочу? Или глаз твой завистлив оттого, что я добр?» (Мф 20.13-15).
И опять наша первая реакция: работники правы! может быть, не с точки зрения закона, так как они получили столько, сколько было условлено, но с точки зрения справедливости. Ибо если те, кто работал лишь короткое время, также получают по динарию, то заработок первых этим обесценивается. Ответ же хозяина на жалобу нисколько не удовлетворяет их. Напротив, он прямо-таки провоцирует возмущение: «Имевд я право делать с моими деньгами, что хочу? Нет, не имеешь! Есть закон, который выше твоих денег, выше твоей власти, и это - закон справедливости. Ты сам вместе со своим имуществом подчинен этому закону. К нему мы обращаемся против тебя!»... :
И все же вся притча подчеркивает именно этот ответ хозяина. Сдвинуться с мертвой точки мы можем, только осознав, что под хозяином подразумевается Бог. Притча означает: хозяин бытия, дающий работу и награду, распределяющий различные судьбы, - это Бог. Он - Творец, Всемогущий, Первый. Все принадлежит Ему. Выше Его нет ничего. Что он решает, то и правильно. Согласно ли наше сердце? Нет. Мы и от Бога требуем справедливости. Мы предъявляем претензии Его могуществу с точки зрения справедливости. Этот протест не противоречит благочестию. Есть целая книга Священного Писания, которая посвящена утверждению чувства справедливости и спору с Богом, это - книга Иова. Иов знает, что он не согрешил - не согрешил так, чтобы быть наказанным такой судьбой. Поэтому он может видеть в ней только несправедливость по отношению к себе. Друзья Иова выступают защитниками справедливости: он наверно согрешил, ибо такую судьбу он мог получить только в наказание. Но под конец долгой беседы Сам Бог презрительно заставляет их замолчать. Перед Иовом же Господь предстает во всей Своей живой тайне, и всякий протест смолкает...
Что это означает? Мы взываем к Божиему всемогуществу, к Его справедливости и отказываемся заранее считать справедливым то, что Ему угодно, только до тех пор, пока не проникаемся живым сознанием того, кто Он. Как только Бог хоть немного постигается нами в сути Его святого бытия, это возражение становится беспредметным, ибо все начинается с Бога. Справедливость не закон, стоящий над всем, даже и над Богом: Бог Сам есть справедливость. Как только мы принимаем ее таковой, перед нами происходит как бы кристаллизация живого Божественного бытия. Таким образом, она не особый пункт, на котором человек мог бы утвердиться в противостоянии Богу; напротив, тот, кто утверждается на ней, стоит в Боге и должен от Него, Который больше справедливости, учиться тому, что она означает в жизни.