Господин следователь 9
Шрифт:
— Вася, ты чего? — робко спросил я, забывая, что не умею обращаться к старшим товарищам по уменьшительному имени. Оказывается — еще как умею.
— Это Ваня, я тебя копирую, — отозвался Его высокоблагородие. Довольный произведенным эффектом, господин исправник спросил: — Похоже получилось?
— Не то слово! Неужели я так противно выражаюсь? — удивился я.
— О, Иван Александрович, у тебя еще противнее получается. Просто ты себя со стороны не слышишь. Иной раз слышу от тебя какое-нибудь словечко — думаю, запустил бы чем-нибудь.
Вишь. Оказывается, не только простых
— Никак не получится скрыть. Сам знаешь — ежели, сам я губернатору рапорт не подам, другие найдутся. К тому же — а как ты Лентовскому объяснять станешь свое ранение? Допустим, Николай Викентьевич тебя ценит, все разъяснишь ему на словах. Недельку-другую он своей властью тебе дома подержит, с выплатой жалованья. Но над Его Превосходительством еще Судебная палата есть, а ее не только Председатель суда информирует, но и иные лица. Товарищи председателя тоже отчеты сдают.
Я слегка загрустил. Исправник напишет рапорт в Новгород, оттуда отравят докладную в Санкт-Петербург, в министерство внутренних дел, а копия, ко всему прочему, окажется на столе у государя. Выходит, сам я того не ведая, опять привлек к себе лишнее внимание.
— Тогда хотя бы не пиши про очередное геройство господина следователя. Пусть все случайно получилось, — попросил я.
— А вот тут, Иван Александрович, позволь мне решать, — строго заметил начальник уезда. — Случайности никакой не было, а господин следователь спас жизнь исправнику. Сам понимаешь, о таком умалчивать нельзя.
Эх, Василий. Вечно ты в благородство играешь.
— Тогда хотя бы укажи, что в данном случае я выступал в роли исполняющего некоторые обязанности помощника окружного прокурора. Присматривал, скажем так, за соблюдением законности со стороны полицейских во время задержания дезертира. Иначе спросят — а на кой-черт следователь увязался вместе с исправником и городовыми, если открытого уголовного дела нет?
— Иван, вот ты сам такой рапорт и составь. Тебе все равно придется перед Лентовским отписываться. А так ты уважение губернатору выкажешь.
— Ага, — кивнул я, вздыхая. С надеждой посмотрев на исправника, спросил: — Ты мне содержание продиктуешь? Если сам начну писать — все слишком заумно получится. А нужно, чтобы четко и ясно.
Разумеется, я и сам способен на такой подвиг, как написание рапорта, но он у меня получится в духе школьного сочинения — как я съездил в деревню. Пусть уж лучше опытный человек подскажет. Тем паче, что мне нужно так написать, чтобы и самому дураком не выглядеть, и Абрютина не подвести.
— Я нашему канцеляристу черновичок составлю, он от твоего имени изложит, а ты подпишешь, — успокоил меня Василий Яковлевич.
— Василий, а ружье у Опарышева откуда? — поинтересовался я.
— Сам беглец не в состоянии отвечать. Отец говорит — сын с ружьем пришел. Вроде, украл по дороге. Ружье старое, охотничье. Я смотрел — ствол ржа поела, замок болтается. Как оно в руках-то не взорвалось?
Получается, меня подстрелили из старого кремневого ружья? Позор джунглям. Но если бы Опарышев прихватил «крынку» или берданку, пришлось бы хуже. Порадуемся
— Как хорошо, что не мне это дело вести, — заметил я. — Иначе, пришлось бы разбираться — где дезертир ружье украл, запросы рассылать, выяснять — не было ли грабежей или убийств во время его путешествия домой? А теперь пусть этим военный следователь озаботится.
Василий Яковлевич посмотрел на меня иронично и, вроде бы, улыбнулся одними глазами. Вслух ничего не сказал, но я все понял. Военный следователь такой ерундой заморачиваться не станет. Он попросту допросит Опарышева, выяснит причину побега, обстоятельства, способствующие оставлению нижним чином воинской части — видел ли часового, как именно убегал — после отбоя через забор сиганул или во время хозяйственных работ? Не было ли сообщника? По какой дороге бежал? А потом передаст протокол допроса своему прокурору. Если всплывет информация о преступлениях, совершенных беглецом в отношении гражданских лиц, то военные отправят соответствующую бумагу в соответствующее учреждение, чиновнику для таких поручений. Я даже знаю фамилию чиновника, которому перешлют сообщение — коллежский регистратор Корзинкин.
Глава 2
Не то гурии, не то фурии
Снаружи раздалось лошадиное ржание, шелест колес и перестук копыт.
— Что-то Савушкин рановато прибыл, — нахмурился Абрютин. — Я ему приказал к десяти часам подъезжать, а пока еще девять. Придется шею намылить.
Характерно, что исправник определил время, не глядя на часы. Что ж, коли экипаж подан, нужно собираться. Сюртук мне нынче не надеть — в рукав не влезу, да он и выглядит не слишком презентабельно — дыра, весь в крови. Можно потом отстирать, заштопать, но лучше выкинуть. Или перевести в «подменку». Штаны для черной работы у меня есть, теперь сюртук имеется. Ладно, что отыскалась нижняя рубаха на смену — та самая, в которой я ходил к «капищу», а потом сушил у печки учительницы. Еще шинель с собой, у нее рукава пошире. Как-нибудь да доеду до города.
А в сенях, между тем, раздались женские голоса, цокот каблучков. Мы с Василием переглянулись. Неужели?
А в избу влетели две барышни…
— Ваня!
— Ванечка!
Девчонки подбежали ко мне и принялись целовать в обе щеки. Но Анька чмокнула один раз и отступила, а вот Леночка не останавливалась — даже в губы поцеловала, чем привела в смущение и меня, и Абрютина. Но невесте можно.
— Лена, ты осторожнее, — зашипела Анька, слегка отстраняя свою учительницу, которая в запале едва не дернула меня за раненую руку.
Вот, Елена Георгиевна для бывшей кухарки уже и Леной стала, да еще и прилюдно. Придется выговор сделать.
— Ванечка, прости… — расстроилась Лена, смущаясь и опять принимаясь меня целовать.
Василий Яковлевич смутился окончательно и, подхватив под руку Аньку, собрался ретироваться, но наткнулся еще на одного гостя.
— А где умирающий? — зычно спросил Федышинский. — Ни гроба не вижу, ни савана.
Обе барышни мгновенно ощетинились.
— Михаил Терентьевич, сколько вас можно просить, чтобы не повторяли глупые шутки? — нервно спросила Лена.