Господин следователь
Шрифт:
Но если честно, кроме неловкости я ничего не чувствовал. В сущности, она для меня совершенно чужая женщина, которую вижу впервые. Понимаю, что она мать Ивана Чернавского, но мне-то какое до этого дело? У меня совсем другая мама, я ее очень люблю.
Но по мере того, как женщина меня обнимала и целовала, я начал в ответ поглаживать ее по спине, и неуклюже бормотать:
— Ну, что ты мам, перестань…
В моей семье было не принято демонстрировать родительские чувства к ребенку. Отец никогда меня не бил (даже после того случая с рыбалкой), но никогда и не обнимал, И мать, не упомню, чтобы обнимала или целовала меня. Если только тогда, когда
— Ванечка, голова не болит? — спросила матушка, слегка отстранившись от меня и, принявшись осматривать и ощупывать мою голову.
— Да нет, не болит, — неуверенно отозвался я. Неуверенно, потому что болеть, вроде и не болела, но кружилась и вообще, все было как-то странно. Так, словно бы на тренировке пропустил удар. Нет, удара я никакого не пропускал, иначе еще бы в ушах шумело, да и на ногах я бы не устоял.
Повернувшись к отцу, женщина укоризненно покачала головой.
— Ты, Александр Иванович, мог бы серьезный-то разговор на потом отложить. Может, мальчика надо врачу показать?
— А зачем врачу? — оторопел отец.
— Ты что, не знаешь? — возмутилась матушка. — Кучер не сказал, что коляска опрокинулась, когда со станции ехали и Ванечка выпал? Может, у него сотрясение?
Теперь настал черед беспокоиться отцу.
— Иван, ты как? — спросил он, а потом повторил вопрос супруги: — Голова не кружится? Не тошнит?
Отец тоже принялся ощупывать мою голову. Не отыскав ничего, крякнул:
— Так ничего страшного. Кто из нас из коляски не выпадал?
— Ага, если пьяным ехать, — парировала матушка. — А пьяный-то и с коня навернется, ничего не станется.
— Оленька, отродясь пьяным не был, и из коляски спьяну не выпадал, — обиделся отец. — А с Иваном, ежели что и случилось бы, так увидели.
Кажется, матушка успокоилась относительно здоровья сына.
— Ванечка, ты, наверное, голоден?
— Папенька меня чаем поил, — сообщил я.
— Чай — не еда! Саша, почему ты не отложил разговор на потом? Мальчик голоден! Умываться — и к столу!
Куда умываться-то идти? А тут уже какая-то женщина в фартуке повела меня вниз, где в закутке рукомойник, вроде тех, что в деревнях до сих пор висят. Сует полотенце. Я бы еще кое-куда сходил, но это, оказывается, чуть подальше. Вишь, позабыл студентик родительский дом, не помнит, где и что.
Умывшись, пошел к столу. Кажется, ничего не перепутал — вилку держал в левой руке, а нож в правой. А чем меня кормили в мой первый день — даже не помню. Ел, вроде и вкусно, но все как в тумане. Отвечал на вопросы тоже, словно в бреду.
Несколько ляпов я все-таки допустил. Все перечислять не стану, только один, самый крупный — перед едой-то нужно молиться, а я сразу плюхнулся на свое место. Хорошо, что догадался быстро вскочить, а родители восприняли мою оплошность спокойно — мол, поднабрался господин студент плохого в столице. Опять-таки, отмазка была — из коляски выпал и ударился.
После обеда отправился в свою комнату, отыскать которую оказалось непросто. Потыкавшись и глупо поулыбавшись попадающейся навстречу прислуге, попал-таки в собственные апартаменты. Ничего так комнатка.Примерно шесть на восемь, есть кровать, письменный стол, платяной шкап (да-да, именно так!) и этажерка
Не выдержав, плюхнулся на кровать прямо в одежде и уставился в потолок.
М-да, угораздило меня. Куда, кстати, сознание первого обитателя этого тела девалось? Он тут из коляски выпал, головой стукнулся, я там в ДТП попал? Весело. Если мое тело в реанимации и в него переселится сознание студента из 19 века? Бедный парнишка. Ему-то придется похлеще, чем мне.
Ох ты, а ведь там, с этим хреном в моем теле, моя Ленка!
Но гнать, гнать от себя дурацкие мысли. Надо думать — что мне теперь делать? Пойти и заявить родителям — я не ваш сын, а попаданец? В лучшем случае не поверят, в худшем — вызовут доктора и окажусь я в психушке, где меня станут лечить. Читал, что психов в те времена лечили обливанием холодной водой и электричеством.
Придется жить. Значит, надо продолжать исследование своей будущей личности. Я даже не знаю, на кого учился.
Может, мне подскажет вон тот чемодан, обитый полосками железа? Стоит у входа, не трудно догадаться, что ним неблагодарный студент прибыл из столицы. Сам прибыл или меня доставили к родителю, с полицией? Не знаю. Отец не сказал, а сам я постеснялся спросить. Или еще не понял, что надобно спрашивать.
С трудом открыв тугие замки, начал перебирать содержимое. Обратил внимание, что носитель моего тела был порядочным свином. Это что за дела? Грязное белье лежит комом. Вон, еще один студенческий мундир — вернее, тужурка. Но тоже грязная и скомканная, словно ее из задницы вытащили. Еще здесь сложены книги, занимающие добрую половину всего объема. Понятно, отчего чемодан такой тяжелый. Что хоть за книги-то он, то есть я, читал?
Ого, парень-то, похоже, учился на математическом факультете. Тетради с неизвестными мне формулами, цифирь, снова цифирь. Еще тут учебники по арифметике, справочники. И на русском, и на немецком. Иван Чернавский изучал алгебру с геометрией на иностранном языке? Да мне и на русском-то не осилить. Умный парнишка-то был.
Так, тут еще несколько книг в мягкой обложке — это уже беллетристика, но не на русском языке. Везде стоит автор Emile Gaboriau, а книги… «L’Affaire Lerouge», «Le Crime d’Orcival». Язык я определил — французский, но по-французски я ни бум-бум. Ле крими, скорее всего, что-то связанное с криминалом, то есть, с преступлениями. А автор? Что за Габория? А, так это Габорио. Читать я его не читал, но слышал. Один из основоположников бульварного чтива, как раз в жанре детектива.
Любопытная подборка у парня. Серьезные научные книги и детективы. Может, и правильно. Мозг от серьезных вещей должен хоть иногда отдыхать.
И почему я попал в такого умника? Как выкручиваться-то стану? Основной язык, что я учил — английский. Немецкий знаю через пень-колоду, французский — никак. А ведь выпускнику гимназии положено знать, как минимум два живых языка, одним из которых был именно французский.
А что мне делать с латынью и древнегреческим? Латынь, допустим, знаю в цитатах, а язык Сократа и Аристотеля?