Гость из моря

Голубев Глеб Николаевич

Я воспользовался случаем и последовал за Логиновым, а поднявшись на мостик, постарался пристроиться так, чтобы никому не мешать.

Капитан передал бинокль Логинову и, не оборачиваясь к рулевому, скомандовал негромко:

— Пять градусов право руля.

— Есть пять градусов право! — четко и весело повторил рулевой.

— Что это за остров? — спросил Логинов, возвращая бинокль капитану.

— Безымянный, хотя на карте обозначен.

— А подходы?

— В рифе есть хороший проход. Мы как раз к нему выйдем.

— Ладно.

Я пойду распорядиться, чтобы готовились к высадке.

Логинов ушел. Мне очень тоже хотелось глянуть в капитанский бинокль, но попросить об этом я не решался. Островок и так уже был виден: белая кромка прибоя, а над нею — три вихрастые верхушки пальм, торчащих словно прямо из океана.

Будто приветствуя нас, над мостиком промчалась стайка каких-то шустрых небольших птичек. Они начали кружиться над кораблем, то высоко взмывая в небо, то камешками падая вниз. Казалось, птички вот-вот врежутся в волны. Но у самой воды они ловко замедляли полет и взмывали вверх, почти касаясь крыльями пенистых гребней.

С этой чарующей легкостью полета как-то особенно не вязались крики птиц — жалобные, стонущие, полные глубокой печали.

— Как они называются? — спросил я капитана.

— Называются эти птички кочурками. От слова «окочуриться», понимаете? И назвали их так потому, что верили раньше моряки, будто это не птицы, а души погибших без вести матросов. Потому и плачут они так жалостно. Бесстрашная птица! Сама-то не больше ладони, а залетает за тысячи миль от берегов, отдыхает и даже спит прямо на волнах. Истинно моряцкая душа.

— Аркадий Платонович, а остров обитаемый?

— Вероятно, нет. Хотя пресная вода, помечено, есть, но уж больно он невелик да гол, прокормиться нечем. И стоит на отлете, нечего тут людям делать. Вы посмотрите сами, вижу, как вы на мой бинокль поглядываете, — усмехнулся он. Но, протягивая мне бинокль, не удержался, чтобы не напомнить: — Только потом не забудьте поставить окуляры точно на нулевую отметку и повесьте его вот сюда.

Остров в сомом деле был маленьким и пустынным. В бинокль были видны широкие песчаные пляжи, густые заросли кустарников у подножья пальм. Но никаких признаков жизни.

Широкая белая полоса кипящей пены окаймляла весь остров, отмечая опасные коралловые рифы. Местами их острые клыки даже высовывались из воды. Лишь в одном месте вода была спокойной. Здесь между рифами нашелся довольно широкий проход. Но «Богатырь» подходить ближе к берегу не стал, а бросил якорь возле прохода.

Конечно, я оказался на первом катере, отправившемся на берег. Рядом сидел Волошин, увешанный фотоаппаратами.

— Зачем вам столько? — удивился я.

— Один заряжен черно-белой пленкой, другой — цветной. Третий надо приспособить для подводных съемок.

Мы миновали проход и очутились по ту сторону рифа, в лагуне. Вода здесь была совершенно спокойной и кристально чистой. Свешиваясь через борта катерка, мы разглядывали манящие подводные заросли.

Катер

ткнулся носом в ослепительно-белый ракушечный песок, и мы один за другим начали прыгать на берег.

Весь островок обошли за каких-то полчаса. Он оказался не слишком живописным. Высохшая трава шуршала под ногами, на растрескавшейся от зноя земле росли лишь кактусы да колючие кусты эфедры. Всего три одинокие кокосовые пальмы высоко поднимали над этими зарослями свои зеленые шапки. По их стройным, гладким стволам ловко карабкались крупные пурпурные крабы.

Зной. Тишина. Только юркие ящерицы, шурша, разбегаются из-под наших ног и прячутся в трещины, покрывающие выжженную солнцем землю.

Но на дальнем конце островка мы нашли небольшой родничок, питавший ручей, который тут же, через несколько шагов, так и не напоив жаждущей земли, бесполезно стекал в море.

Вода в леднике была чистейшая и ледяная даже в тот знойный тропический день. От нее приятно и сладко ныли зубы.

— Фу-у, совсем как наша, российская, — блаженно отдуваясь, проговорил пристроившийся рядом со мной боцман и тут же, стряхнув сверкающие капельки со своих длинных щегольских усов, нагнулся и начал пить снова.

Я тоже выпил столько воды, что от тяжести в желудке сразу потянуло в сон. Но с берега донеслись веселые выкрики, чей-то разбойничий свист и такой громкий хохот, что мы с Волошиным поспешили туда. Родниковая водичка у меня в животе переливалась и булькала на каждом шагу, пока я, увязая в горячем песке, продирался сквозь заросли пахучей эфедры.

На берегу шла веселая возня, и загорелые мускулистые тела одно за другим, поднимая тучи сверкающих брызг, падали в теплую воду. Я тоже поспешил раздеться и нырнул, с невыразимым наслаждением ощущая буквально каждой клеточкой кожи ласковое прикосновение соленой морской воды.

После пустынных вод Саргассова моря здешний подводный мир поражал бурным изобилием жизни. Разноцветные кораллы, похожие на окаменевшие цветы, колышущиеся заросли водорослей, пестрые рыбы одна причудливее другой…

У подводных скал толпами собирались толстые, упитанные губаны, объедая с них водоросли. Эти забавные рыбешки на вид казались ленивыми, но стоило протянуть руку, как они уплывали с завидной легкостью.

Среди ярко-красных, изумрудно-зеленых, коричневых и лиловых губок шныряли крабы, вспугивая крикливо раскрашенных рыб-попугаев.

Плывя вдоль рифа, я повернул голову — и обмер…

Из темной расщелины на меня смотрел совершенно человеческий глаз — задумчивый и слегка печальный, прямо-таки «со слезой».

Казалось, глаз этот был вставлен прямо в коричневато-серую скалу. Но вдруг скала стала словно таять и оседать на моих глазах, терять свою окаменевшую форму — так оплывает догорающая свеча.

А откуда-то из-под этой живой скалы ко мне неторопливо и настороженно потянулись три изгибающихся щупальца…

Осьминог!