Гость

Иванов Анатолий Степанович

Егор помолчал немного, подумал, нахмурился, сказал глухо:

— Ты, Никита, зря приехал сюда.

Никита откинулся на спинку стула, оглядел брата удивленно и строго, сказал опять непонятно:

— Может, зря, может, нет. — И усмехнулся: — Ты, Егорушка, не бойся, я недолго тут, с недельку разве побуду.

И, выпив еще стопку, заговорил другим голосом, без обиды:

— Да-а, я размышлял: везде ты можешь жить, кроме Жулановки нашей. А ты, гляди-ка, тут! Почему именно тут? И как прижился?!

Говорил Никита вроде и без обиды,

но голос его все равно был холодным и острым, врезался в мозг, как лопата с хрустом врезается в плотный, затравеневший дерн. Ответить на его вопросы было нетрудно, не хотелось только отвечать, ворошить старое, давно зажившее.

Когда-то все земли Жулановского совхоза принадлежали деду Егора и Никиты — Глебу Полосухину. Был он, как рассказывали потом Егору старики, своенравен и свиреп, всякое себе позволял — и девок насильничать, и мужиков до полусмерти избивать. А единственного сына Кузьму, будущего отца Егора и Никиты, женил на последней беднячке.

Разное говорили в деревне об этой свадьбе, но сошлись на одном: красотой, знать, взяла девка.

В революцию, по рассказам, Полосухины большой пакости людям не делали. Но в двадцатом, когда вспыхнуло кулацкое восстание, показали себя во всем блеске. Правда, сам старик и тут был в тени, зато сын его, Кузьма, живодерничал, не скрываясь, когда поймали председателя жулановского комбеда Никодима Звонцева, лично рвал ему кожу щипцами на животе и груди, а потом, не добившись ничего, погнал его за поскотину, тыкая в спину шашкой, и там выстрелил в него несколько раз, а хоронить запретил, сказал: «Пущай сгниет на виду, вороны пусть склюют».

После подавления восстания Кузьму осудили и расстреляли, а сам Глеб вывернулся. Потаскали его по допросам, но прямых улик не было.

Сошло ему, когда в двадцать пятом удавилась на сыромятном чересседельнике бывшая жена Кузьмы. Опять же всяко говорили об этой смерти: кто — не вынесла, мол, тоски по мужу, а кто и вовсе другое — Глеб-то оказался снохачом, от позора женщина в петлю кинулась…

Егору было тогда двенадцать лет; отчего мать решила себя жизни, он тоже не мог понять. Он знал только, что перед этим ходила она по дому как помешанная, детей не замечала, а всю ночь перед смертью сидела на краешке кровати, гладила его, Егора, по голове, перебирала курчавые волосы Никиты и плакала. Егор притворялся, что спит, шевельнуться почему-то боялся. Потом, позже, вспоминая все это, он думал, что в смерти ее виноват все-таки дед.

В двадцать девятом деда раскулачили и выслали на Север, загород Томск, а через год Егор сбежал от него.

Мыкался по стране Егор долго и много: где бы ни пытался зацепиться за жизнь, всплывала его родословная. Как прокаженный брел Егор дальше.

Наконец за год до войны оказался он в родной Жулановке.

Изумлены были люди: как осмелился Полосухин заявиться? Свежа была еще в народе память об отце и сыне. Жалели только мать, однако ненависть и человеческие обиды к роду Полосухиных пересилили эту

жалость. И потребовали они от директора совхоза Никодима Звонцева гнать Егора из деревни.

— Видишь, парень, как, — сказал Звонцев, когда Егор пришел насчет работы, рассказал о своих мытарствах. — Не хотят тебя люди принимать.

Был директор с виду человеком холодным, обозленным на все, поминутно кашлял, а глаза буравили Егора насквозь, точно хотели проглядеть что-то внутри.

— Но, может, если вы скажете, они примут? — тихо спросил Егор.

— Правильно, я попрошу — они примут, — сказал директор. — Только нелегко мне просить за тебя. Ведь это твой отец расстреливал меня…

— Он многих, говорил мне дед, расстреливал. Я-то при чем?

Директор помолчал, еще побуравил Егора глазами.

— Почему же ты именно сюда приехал? В другом бы месте легче тебе.

Егор был на пределе, не выдержал, сорвался, зашипели у него слова сквозь зубы:

— Ладно! Я все испробовал, чтоб по-честному жить! Все! Теперь…

— Напугал-то! — усмехнулся Звонцев.

Егор выскочил из конторы, обернулся, увидел: в открытом окне стоит Звонцев, сурово глядит на него. Сердце Егора обливалось не кровью — кипятком каким-то, он повернулся, побежал, не видя дороги. И сквозь тугой шум в ушах услышал, как директор крикнул кому-то:

— Эй, Филимон, верни-ка этого дурака.

…Егор рассказал все, что было с ним после того, умолк.

— А я, значит, как дед помер, в Рязани поселился, — сказал Никита. — Приехал, никто и не спросил, чей такой да откуда.

…Ночью, лежа рядом с мужем, Ольга тихо шептала:

— Не понравился мне чем-то брат твой, Егор… Я у печки стою и чую: ползают его желтые глаза по мне.

— Я видел, что ползают. Ничего, спи.

— Зачем он приехал-то?

— В гости — слышала же. Родные места поглядеть.

…На другое утро Никита поднялся рано, до солнца еще, с первыми песнями скворцов, вышел из дому. Не было его весь день, вернулся он под вечер, притихший какой-то, сгорбленный, похудевший даже. Руки, как плети, болтались у колен. Глаза под сдвинутыми бровями опустели, казались потухшими.

— Да вы же не емши целый день! — воскликнула Ольга.

Но за стол он сел без охоты, поел немного, все глядел куда-то в сторону, в одну точку.

— Дом-то наш, Егор, пятистенник, где мы жили, — где же он? — спросил Никита. — Я глядел, глядел — нету. И места того вроде нету.

— Школа там сейчас стоит. А дом раскатали, бревна на клуб пошли. Клуб сперва деревянный был, потом каменный построили. А в бывшем клубе сейчас библиотека.

— А-а… — равнодушно протянул Никита. — А завозни наши где? Они же крепкие были, из лиственницы, век бы простояли.

— Сперва в них совхозные кладовые были. Потом на том месте механические корпуса построили. А завозни разобрали…

— На кладбище я тоже был… на могилке матери, — перебил Никита. — Ты обиходил могилку?

— Я.