Государственное Дитя
Шрифт:
А в девять часов вечера у меня бывает сеанс связи с внешним миром, попросту говоря, я в это время радио слушаю каждый день. Слушаю я его вполуха, можно сказать, вовсе не слушаю, бубнит себе и бубнит. Однако если что и достигает сознания, то всегда вызывает глупые вопросы, подразумевающие глупые ответы, потому что очень глупые новости на земле.
Единственно чем тягостна жизнь в деревне, так это ощущением неопрятности, которое происходит оттого, что нет возможности в любую минуту принять ванну. Летом еще туда-сюда, всегда в Урче можно ополоснуться, но зимой — беда: баньку всякий раз не натопишь, потому что это целая процедура, а мыться в избе из таза, на мой взгляд, так же неопрятно, как не мыться вообще. Поэтому баньку я топлю только раз в неделю, как полагается православным, по субботам, вечером, эдак часу в седьмом. Процедуру я описывать не намерена, ибо это без меня отлично сделано у Шукшина в „Алеше Бесконвойном“, первом русском рассказе о личной свободе, но в остальном дело выглядит так… Вечером иду заледенелой тропинкой в баньку, которая, как звездочка, светится своим низеньким окошком, плотно прикрываю за собой дверь предбанника и начинаю разоблачаться. В предбаннике стужа, так что зуб на зуб не попадает, а непосредственно в баньке стоит ровный, пахучий жар, впрочем, ногам все равно студено. Зажигаю вторую свечу, потому что при одной и куска мыла не разглядишь, и потом не столько моюсь, сколько наслаждаюсь доисторической обстановкой. В баньке знойко, в котле кипяток урчит, пламя свечей дает немного страшное освещение, а из печки пышет оранжевым, адским жаром, таинственно, жутко и хорошо. Да, еще веником забористо пахнет (париться я не парюсь, но березовый веник для духа в шайку обязательно положу). А после баньки
В заключение, как полагается, чай — рубиновый на цвет, терпко-вязкий на вкус и праздник для обоняния…»
— Ты чего это, брат, читаешь? — спросил сосед.
— Так, ерунду всякую, — сказал Вася. — Интересно, долго они держат в камерах предварительного заключения?
— Это смотря по вине. За мои проделки мне полагается пожизненная тюрьма. Тейп мне, понимаешь, две тысячи долларов собрал для отдыха за границей, поезжай, говорят, Асхат, в Европу, отдохни, развейся…
— Тебя Асхатом зовут?
— Ну! Значит, поезжай, говорят, развейся, а я доехал до Новороссийска и загудел. Три дня гулял, все доллары пропил, которые мне старики по копеечке собирали, ну кто я после этого? Негодяй!..
— А фамилия твоя как?
— Фамилия моя Токаев, хороший род, старинный, джигит на джигите, мой прапрадед у Шамиля мюридом был! Ну, значит, три дня гулял, а на четвертый ко мне пристали два мужика. Говорят, мы милиционеры из Улан-Удэ и вот интересуемся: ты чего, парень, раздухарился? Я спрашиваю: вы при исполнении? Они говорят: нет. Ну, я их и погасил…
Это неприятное открытие, сделанное поздним ноябрьским вечером в камере предварительного заключения городского управления внутренних дел Новороссийска, так ошеломило Васю Злоткина, что с ним сделалась какая-то непреодолимая внутренняя трясучка. Нужно было срочно успокоиться, как-то прийти в себя; он вытащил из сумки женино письмо и развернул его деревянными пальцами.
«Милый Вася!..»