Готтленд

Известный производитель обуви Ян Антонин Батя в 1938 году выдвинул проект переноса Чехословакии в Южную Америку и даже подсчитал, что стоимость такого предприятия составила бы 14 миллиардов крон. <…> Рассказ о Бате и его империи, открывающий книгу Мариуша Щигела, поражает своей неоднозначностью. Батя не только платил своим работникам зарплату, но и требовал выполнять строгие правила, подчас совершенно идиотские. Он следил за ними из канцелярии, расположенной в лифте, а некоторые построенные им жилые районы напоминали концлагеря с облегченным режимом.

Журналист Мариуш Щигел поместил в своей книге пятнадцать репортажей, больше похожих на рассказы, действие которых

словно само собой, с необыкновенной легкостью разворачивается на глазах автора, незаметно наблюдающего за развитием событий. Щигел ничего не пытается нам доказать, скорее предлагает поверить; выстраивая панораму чешской жизни, он избегает стереотипов, не пишет ни о потреблении пива, ни о культе Швейка <…> хотя, конечно, обойтись без Кафки не мог. Впрочем, Швейк в «Готтленде» все-таки появляется, но как «апологет мнимой покорности» и «одновременно образец приспособленчества».

<…> Интересна стилистика репортажей: короткие рубленые фразы, с ювелирной точностью выстроенная кульминация, резкие столкновения противоречивых ситуаций и настроений, прыжки во времени и пространстве. Проще говоря, манеру письма автора можно охарактеризовать как документальную с огромной художественной составляющей: даже если какие-то факты читателю хорошо известны, то способ их интерпретации и сопоставления — поистине мастерский.

Сквозь репортажи Мариуша Щигела красной нитью проходит главная тема: судьба чехов в XX веке с особым акцентом на сталинизм, который — с незначительными модификациями — еще долгое время после смерти вождя продолжал жить в системе репрессий, исключительно жестокой и беспощадной, и при этом необычайно педантичной и действенной, можно сказать — тевтонско-гестаповской. Сталин так основательно засел в душах представителей правящей элиты, что они не могли расстаться даже с его памятником — гигантским монстром, нависшим над прекрасным городом. Когда же, наконец, решились его демонтировать, инженер Владимир Кршижек, которому было поручено это сделать, услышал от властей самую странную в своей жизни фразу: «Вы должны уничтожить памятник, но с достоинством». <…>

Если социализму надлежало исполнять роль исправительной колонии, а человека превратить в послушного робота, движущей силой этого процесса должен был стать страх, постоянная угроза, контроль над мыслями и сознанием общества. Щигел превосходно показывает это на примере судеб интеллигенции. Если кто-то из артистов или писателей был «заражен» вольнодумством, считался идеологически неблагонадежным, окружающие бежали от него и членов его семьи, как от чумы. Некоторые из «провинившихся» исчезали, как, например, звезда чехословацкой эстрады Марта Кубишова. «За двадцать лет по радио и телевидению не передали ни одной песни в ее исполнении. Кубишова искала хоть какую-нибудь работу, но спецслужбы позаботились о том, чтобы она не могла найти ничего». <…> Многим такой остракизм поломал жизнь: их вынуждали сменить место жительства, лишали возможности заниматься своей профессией. Марте повезло — она пережила свой «момент истины». Когда певица наконец вышла на сцену, «публика громко и долго аплодировала — всем было ясно, что это благодарность не за ее песни, а за двадцать лет молчания».

В стране, где бесцеремонно распоряжалась служба безопасности, а в полночь по радио звучал гимн СССР, не могла не выработаться философия выживания любой ценой, коллаборационизма. И безразличия к судьбам жертв системы — тех, кто вместо того, чтобы писать стихи, рисовать картины, сочинять музыку, убирал мусор, сортировал металлолом, работал на производстве. В защиту униженных выступила группа интеллектуалов, составившая знаменитый манифест Хартия-77. Власти нанесли ответный удар: несколько тысяч творческих работников подписали Анти-Хартию в защиту социализма. Был среди подписавших и Карел Готт — «чешский Пресли и Паваротти в одном флаконе». Похоже, их не очень мучали угрызения совести. Щигел

подводит итог дискуссии на тему «Почему чехам претят герои», развернутой в феврале 2002 года на страницах известной газеты: «героизм возможен, но только в кино». Позицию, суть которой: «превыше всего жизнь и связанные с нею удовольствия», — участники дискуссии назвали «швейковской».

Собирая материалы для репортажей, автор беседовал с разными людьми. Его задачей было выяснить, как они оценивают свое недавнее прошлое. Попутно он выявил любопытную языковую закономерность: любимой формой высказывания его собеседников была безличная. «Об этом не говорили», «этого не знали», «об этом не спрашивали». «Я часто слышу безличную форму, — пишет журналист, — если речь заходит о коммунизме. Будто люди ни на что не влияли и ни за что не хотели брать на себя личную ответственность. Будто вспоминали, что были лишь частью единого организма, у которого на совести лежит грех преступного бездействия».

Книга Мариуша Щигела неизбежно вызывает у читателя много разных ассоциаций. При том, что в ней рассказывается почти исключительно о чехах, о невыносимой тяжести и даже гротескности их бытия, она не теряет универсальности. Ведь именно через сходства и различия легче увидеть особенности человеческой природы, сформированной историей XX столетия.

Михал Радговский

С благодарностью моему мужу Иржи, который помогал мне пробираться сквозь тернии чешской истории, — переводчик.

Год 1882. Духота

— Почему здесь так воняет? — спрашивает своего отца Антонина шестилетний Томаш Батя. Так у него впервые проявляется желание упорядочить действительность.

Мы не знаем, что отвечает ему отец. По всей видимости, он вообще был неразговорчив.

Сапожник Антонин Батя женат второй раз. Оба раза он женился на вдовах с детьми. От каждой у него были еще и свои. В общей сложности в небольшой сапожной мастерской в Злине [1] растет двенадцать детей от четырех браков. А еще у Антонина семеро работников. Вторая жена не любит сквозняков.

Двенадцать лет спустя. Требования

Трое детей от первого брака — Анна, Антонин и восьмилетний Томаш — стоят перед пятидесятилетним отцом. Они требуют свою долю материнского наследства. Предлагают, чтобы он отдал им и ту часть, которую должны унаследовать после его смерти. У них нет времени ждать невесть сколько лет, к тому же в доме тесно.

Они получают восемьсот гульденов серебром и нанимают четырех работников.

Год спустя, 1895 год. Принцип

У них восемь тысяч долга. Не хватает средств на новую кожу, нечем платить за старую. Антонин получает повестку в армию, Анна нанимается прислугой в Вене.

Томаш смотрит на остатки кожи и с отчаяния придумывает свой самый важный жизненный принцип — недостатки всегда превращать в достоинства.

Раз у них нет денег на кожу, нужно шить обувь из того, что есть, — из полотна. Полотно стоит недорого, а из остатков кожи можно делать подошвы. Так Батя изобретает один из хитов приближающегося столетия — полотняные туфли на кожаной подошве. Из Вены он привозит несколько тысяч заказов, полученных за один день. Туфли в народе называют «батёвками».