Готы
Шрифт:
Слушал все более бессвязные и непонятные слова Евочки и принимался сам рассказывать ей нечто странное, сам удивляясь себе:
— А вот у меня раз — глюк такой был. Выхожу однажды я из метро на улицу летом, закуриваю. Смотрю по сторонам. Вижу: люди ходят. Оглядываю их и думаю: а вот они — все в темных очках. И начинает казаться, будто они и вправду в очках, причем — все в разных: у кого получше, у кого похуже, в пластмассовых оправах, в металлических… Долго так стоял и смотрел, думал про это, хотя прекрасно понимал, что — никаких очков ни у кого из них, ну или — у большинства, по крайней мере: нет.
— Ага, — кивала Ева и начинала сумбурно повествовать о том,
«Только бы не сказала — что видела дьявола», — думал Благодатский. — «Готочки любят всякой мистикой своих кавалеров потчевать: выдумают что-нибудь посочнее, и вешают лапшу на уши. Причем часто — сами во всю хуйню, которую сочинили, начинают верить. Дуры, бля…»
И, чтобы не дошло дело до дьяволов и призраков, срочно уводил разговор в другую сторону. Через некоторое время переставал обращать внимание на то, куда идут: приходили к какому-то кинотеатру и, мимо него, — к церквушке. Рядом с церквушкой рос куст.
— Хочу в туалет… — сообщала Евочка: отдавала Благодатскому висевшую на плече сумочку, бросала в сторону пустую бутылку и шла в куст. Видел, как поднималась к нему — на возвышение, хваталась за ветки и придерживала на плечах цеплявшуюся шаль. Застриженная газонокосителями короткая трава была усыпана листьями, которые казались в темноте черными — почти такими же черными, как и одежды Евочки: летели с качаемых легким ветром ветвей, долетали почти до ног Благодатского.
Благодатский наступал на листья. Закуривал и представлял себе, как сейчас — стягивает Ева за кустом джинсы, присаживается и струйкой бьет в землю, которая покрывается едва заметной пеной и моментально впитывает в себя жидкость. Чувствовал, как шевелится в штанах член. Мелькала мысль: «Может — прямо здесь?» Не решался: видел неподалеку — мента и праздногуляющих людей, чувствовал легкий холод приближавшейся осенней ночи. Возвращалась: на ходу натягивала и застегивала джинсы. Говорила:
— Здесь рядом — набережная! Пойдем на набережную!..
Смотрел время и соглашался: хотел взглянуть на темную воду Москвы-реки. Брал Евочку за руку и неторопливо шел к дороге.
— Только давай лучше не на набережную, а — на мост, — предлагал.
Не отказывалась: шла молча, рассеянно глядя по сторонам. Казалась совсем пьяной.
Доходили до моста и заходили на маленькую смотровую площадку. Приближались к гранитной ограде, облокачивались и смотрели вниз. Там — мелкой рябью вздрагивала темная вода и переливалась множеством цветов, брошенных в реку отраженными вывесками и стенами магазинов. В мелких сине-красно-черных волнах ровно плыл казавшийся совсем маленьким корабль: белый и со множеством горящих точек окон и иллюминаторов.
— Здорово, — говорил Благодатский: смотрел и чувствовал запах воды, приносимый ветром, который дергал его за длинные волосы: оттягивал их назад.
— Да, это так романтично… — принималась вдруг за прежнюю песню — Евочка. — Мы здесь вдвоем, а под нами течет огромная река, и…
«Блядь, опять начала…» — вздыхал Благодатский и перебивал ее:
— Смотри, фотограф!
Показывал на бородатого мужика, возившегося рядом с ними — со штативом и большим черным фотоаппаратом: крутил объектив и ножки штатива.
— Давай спросим — чего он фотографирует! — предлагала Ева и подходила к фотографу.
— Давай — не надо, — отвечал ей вслед Благодатский, но видел — что поздно, и шел следом.
Спрашивала у мужика: он отвечал неопределенно, широко поводил рукой в воздухе. Взглядывал на Благодатского
— Парень, а давай я — тебя сфотографирую! Тут, на фоне реки! Хочешь?
— Хочу, — с радостью соглашался Благодатский.
— А я, а меня, — потерянно спрашивала Евочка. — А как же — я?
— Не, тебя — в другой раз! — улыбался сквозь бороду фотограф и показывал — куда и как встать.
— Если ты будешь фотографироваться с этим противным мужиком, я — уйду! — злобно говорила вдруг Благодатскому. — Уйду, правда!
— Как хочешь, — отвечал не менее злой Благодатский, порядком уставший уже за вечер от романтики и капризов. — Хочешь — уходи. Можешь записать мой телефон, если хочешь…
Но она не хотела: вдруг резко разворачивалась и уходила, не сказав больше ни слова.
— Проблемы с подружкой? — спрашивал внимательно наблюдавший за сценой фотограф.
— Никаких проблем, — улыбался в ответ Благодатский. — Я готов, можете приступать!
И долго он, довольный, позировал на фоне темной Москвы-реки и осеннего неба — незнакомому фотографу, сделавшему в тот вечер большое количество удачных снимков. Про Евочку даже и не вспоминал.
Относительно спокойно провожал еще несколько дней, а после — снова впадал в тревогу, снова мучался неудовлетворенными желаниями. Все чаще отправлялся мастурбировать в туалетную кабинку: не два раза в день, утром и вечером перед сном, как прежде, но — иногда и днем, когда вдруг ни с того ни с сего подымался за чтением или просто так — член. Снова ходил вечерами к тому дому, где разбивал окно, которое давно уже застеклили, но теперь уже ничего не предпринимал: просто смотрел в окна и думал невесёлое. Наблюдал, как все сильнее покрывался город осенью: желтел листьями, пачкался грязью и плакал дождями. Заканчивался светлый сентябрь и близился октябрь: долгий, тяжелый и грустный.
Одним днем — отправлялся в институт: учиться. Дорогой встречал возле фонтана на Пушкинской — знакомых из института. Звали к себе: пить. Подходил, говорил:
— Только я — не долго. Учиться пойду.
— Пойдешь, пойдешь! — радовались увидевшие Благодатского. — Наливай ему, больше наливай!
Через полчаса желание посещать институт полностью исчезало: заменялось другим желанием, знакомым и тяжелым. Выключался из общего разговора: взбирался на спинку лавочки с пластмассовым стаканом в одной руке и с сигаретой — в другой. По обыкновению, погружался в мысли и воспоминания: вспоминал последнюю прогулку к дому: долго стоял он тогда в нерешительности возле подъезда, курил. Потом — вжимал трехцифровую комбинацию кнопок кодового замка, приотворял тяжелую дверь и останавливался на входе. Оставалось только — подняться на третий этаж и позвонить в дверь. Вдруг — слышал шаги: спускался кто-то подъездной лестницей. Пугался неизвестно чего, отступал назад. Закрывал дверь, оглядывался по сторонам и забегал за угол дома. Стоял там и — уже не решался вернуться обратно к подъезду. Обходил вокруг дома и отправлялся обратно в общежитие.
«Когда все это кончится…» — ныл про себя Благодатский. — «Я писать хочу, а мысли все целыми днями — о пизде. Что же такое-то, блядь…» Вспоминал вдруг — про Белку, которая жила где-то здесь: неподалеку. Вытаскивал из кармана телефон, находил ее номер. Звонил.
— Ой, привет! — здоровалась Белка. — А я уже сама хотела тебе звонить…
Начинала рассказывать про то, как ходила в институт, чтобы спросить номер телефона Благодатского — у старшекурсницы. «На хуя?» — мелькало у него в голове. — «Не могла ей просто позвонить и спросить? Лукавит…» Вслух говорил: