Готы
Шрифт:
— А как вы тут вчера потусовались, нормально?
— Ой, мы тут бухали, бухали… Я прямо и не помню, чем все кончилось. Не могла даже потом через забор перелезть — пацаны помогали. Круто было… А один мудак так ваще нажрался: блевал тут, по земле ползал и во-он на том надгробии имя свое черным маркером написал! Ему пизды даже кто-то хотел дать, а потом передумали. Правильно, хули с него возьмешь, с такого бухого…
Благодатский подходил к надгробию: в углу, на темно-буром граните, повыше фамилии, имени и отчества какого-то советского инженера — красовалась надпись: «Necros» — большая, жирная и пьяно-неровная. На земле возле могилы четко виднелись
— А и мудак же этот Некрос! — возвращался к Джелли.
Джелли ничего не отвечала, только слегка кивала головой: сидела на невысоком ограждении околосклепной площадки и курила: маленькая, густо накрашенная, с блестящими, недавно выбритыми висками.
— Я в общем-то понимаю того, кто хотел ему пиздюлей взвесить. Не делают так ни хуя: пришел на кладбище, так и веди себя по-человечески…
— Ой, этому Некросу — только бы повыделываться! — реагировала Джелли. — У него денег до хера, он по жизни спонсором работает, а все на него забивают. Вот он и старается показать — какой он крутой: бухает по черному. А потом — то облюется, то штаны при всех спустит и хуем машет… А ты чего, с Евой — встречаешься, что ли?
— Да нет, не встречаюсь, так просто — потусовались. Она ничего, прикольная… У тебя все подруги — прикольные.
— Ну так это же я! — кобянилась Джелли, выпрямляясь и подымая голову. — Это же я — великий Джеллик!
«Такой уж прямо и великий…» — думал Благодатский, внимательно оглядывая собеседницу. — «Все вы: троечницы-десятиклассницы — великие». Вслух говорил:
— Ага. Ты меня, может, познакомишь во-он с той готочкой, что возле склепа сидит? Я вроде недавно ее с тобой видел.
— С Эльзой? Познакомлю. Только — у нее парень есть, Рыжий у него кликуха, знаешь его — наверное. Он тоже где-то на кладбище тут сейчас тусуется, — и не успевал Благодатский вежливо отказаться, узнав о Рыжем, а Джелли уже звала: — Эльза, солнышко, иди сюда! С тобой хотят познакомиться!
Эльза подходила: в ошейнике с длинными шипами, черными крашеными волосами до плеч, в тоненьком свитере — в обтяжку.
«Бля, охуенная!» — решал про себя Благодатский. — «Надо ее как-то выбить у этого Рыжего и выебать. Да, непременно нужно ее выебать!»
— Привет, — говорила ему Эльза и спокойно разглядывала Благодатского холодными серыми глазами.
— Привет, — терялся Благодатский и не знал — что сказать. Хотел сделать комплимент ее высокой, подчеркнутой свитером груди, но понимал, что — не стоит. Так стояли они и молчали некоторое время, пока Эльза не говорила вдруг:
— У вас бухать чего-нибудь есть?
— Не, ни хуя, — отвечала Джелли.
— Кончилось. Можно сходить, — приглашал ее Благодатский.
— Пошли. Мой Рыжий с каким-то готом бухает, а меня тут одну бросил. Так я тоже ведь хочу… — отправлялись. Перед уходом Благодатский успевал оглянуться, чтобы увидеть Неумержицкого: стоял, окруженный готами, пил из горла красное вино и с энтузиазмом рассказывал какую-то чушь. «Опять стебется», — решал Благодатский.
Шли к главному входу-выходу, который по непозднему времени должен еще был оставаться открытым. Разговаривали. Благодатский шел совсем рядом и чувствовал запах парфюмерии готочки: казалось, что пользуется она вместо туалетной воды — освежителем воздуха. «Странно… Хотя — какая хуй разница, что мне — детей с ней рожать, что ли…» — так размышлял Благодатский и расспрашивал свежую знакомую о том, как попала
— Девка в классе была, — рассказывала Эльза. — Она все время красилась жутко: лицо бледное, а глаза и губы — черные. И сама одевалась вся в черное. Такая блядища она была, ух… Во время уроков даже иногда с пацанами за школой ебалась. Она меня в первый раз и притащила с собой на кладбище. Я такая типа — скромная ходила все время, а хотелось стать — крутой. Вот вроде и стала. Как я тебе вообще, нравлюсь?
— Ну да, нравишься, — говорил Благодатский: чувствовал, что начинает несколько волноваться и старался скрыть это волнение. — А ты с этим, с Рыжим — давно встречаешься?
— Ты откуда про Рыжего знаешь? — удивлялась готочка.
— Да ты сама ведь только что говорила — мой Рыжий. Ну я и решил, что ты — с Рыжим.
— А-а, понятно. Обо мне любят готы попиздеть, слухи спускают всякие: то — что я лесбиянка, то — что наркоманка. И незнакомые иногда больше обо мне знают, чем я сама…
— Это чё — готы такие сплетники?
— А кто не сплетник? Все сплетники, все любят попиздеть о том, что их не касается…
— Я вот — не люблю.
— А на фига тогда — про Рыжего спрашиваешь?
— Ну так, общаемся… Не хочешь — не рассказывай.
— Не хочу. Хуево мне с ним, пацан. Алкаш он, этот Рыжий, и неврастеник. Скоро достанет меня, и я на него забью совсем…
— Чем же это он тебя так?..
— Да всем… У него, видите ли, депрессии постоянно — орет на меня, из окон бросается…
— В натуре?
— Да кто его разберет… Может так, дурака валяет, выпендривается, не знаю… Тебе-то это к чему?..
— Совершенно ни к чему, — отвечал довольный Благодатский и уводил разговор в другую сторону, решив про себя: «Нормальные шансы. Надо только подпоить ее и не дать встретиться с этим Рыжим. Пусть он там себе бухает с кем-то, а мы — с тобой…»
Выходили с кладбища, видели: все сильнее сгущался вечер, все темнее голубело сентябрьское небо, и совсем уже закатилось за многоэтажные дома красноватое солнце. Направлялись к магазину. Видели по пути, как подъехал к остановке — синий трамвай и высадил очередную порцию готов.
— Во: еще приехали! — радовалась Эльза и вместе с Благодатским — переходила дорогу. На другой стороне, в траве, тянувшейся вдоль обочины, чуть присыпанной редкими жухлыми листьями — видели мертвую кошку. Она лежала на самом виду, четко выделенная цветами невысокой травы и желтоватых листьев, а рядом — сидели две вороны: крупнокрылые, с грязными шелушащимися лапами и клювами, раздирали они внутренности кошки и дрались между собой из-за них. Злыми огнями вспыхивали черные бусины глаз, и неприятно вылетали в воздух резкие крики.
— Быр-р, дрянь какая! — показывала Эльза на кошку пальчиком с длинным, покрытым лаком ногтем. — А чего они дерутся? Им ведь такой кошки должно на неделю хватить, а в раз — десяток ворон накормить можно…
— Правильно все они делают: это инстинкты работают, — одобрял ворон Благодатский. — Сейчас у них — целая кошка, а завтра — ни хера, хлебная корка одна какая-нибудь, из-за которой драться нужно. Вот и дерутся из-за всего, чтобы соблюдать формы и не оставаться голодными. Не теряют бдительности. Это человеку дай жрачки вдосталь на полгода — так он работать разучится, пить начнет, а заново работать потом может и не начать никогда. Так что — мудро поступают, что пиздятся… — с удовольствием разглядывал, как долбили друг друга сильные птицы клювами, перепачканными внутренностями мертвой кошки.