Грачи улетели

Носов Сергей Анатольевич

Возможно, больница не исчезла совсем, просто переместилась куда-то, как юридическое лицо, как коллектив персонала, как совокупность методик, – наконец как идея того, чем была, как идея “Коняшина”, – переименовавшись в пути; одни лишь стены остались. Был ли Коняшин врачом? Нет, не был. Он был трамвайщиком, революционером. Близрасположенный трамвайный парк – тоже Коняшина. А что до этого места, оно теперь не называлось никак.

Несколько человек стояли на воздухе, курили, Борис Петрович не вникал, кто такие. В морге он увидел Катрин в черном платье и, к своему удивлению, Свету, – не потому “к удивлению”, что жена она бывшая и недолгая, а потому, что не далее как вчера о ней говорил

с Антониной Евгеньевной. Щукин, который как-то участвовал в организации похорон, чувствовал себя свободнее, увереннее, чем Чибирев, – обнял Свету, обнял Катрин; Чибирев, со своей стороны лепеча невнятные соболезнования, рыскал взглядом по гробам, не задерживаясь ни на одном (в морге было четыре гроба, открытые): где? – Да вот же, рядом стоят. – Этот? – Этот. Щукин взялся за край (жест прощания). “Это не он”, – тихо сказал Борис Петрович, подойдя вплотную к их гробу, к его.

Чибирев знал, как меняются лица умерших, но в этом, в этом лице ничего характерного тепинского он не мог разглядеть, совсем ничего. Все принадлежало другому: нос, подбородок, форма лица, впалые виски, тонкие редкие рыжеватые волосы – или их осветлили?.. зачем?.. Другой. Этот был меньше, худощавее и, главное, старше, почти старичок. Не может человек так стремительно измениться. Дядя Тепа не носит костюмов, у него нет пиджака. Зачем черный костюм на нем? “Дурят меня, что ли?” – отчетливо произнес (про себя) Чибирев.

Когда вышли на воздух, Щукин сказал, что Катрин предпочла бы кремацию. “За деревом стоит”, – подумал Борис Петрович, не умея позволить себе не понять, что нигде не стоит здесь живой Дядя Тепа – ни за деревом, ни за углом котельной.

То же было в автобусе – ощущение фокуса, обмана.

Только на кладбище Борис Петрович почувствовал, как он устал, как сильно не выспался. Он даже был вынужден побороть легкий приступ зевоты, что было им тут же самим и воспринято как очередной аргумент не в пользу подлинности похорон, ибо позывы зевоты невозможны у края могилы, тем более когда опускают на ремнях гроб с телом друга. Сказал бы кто-нибудь сейчас: “Ну, хватит, ребята, пошутили, расходимся”, – он бы простил им розыгрыш, – казалось, что так. Но: “Землю бросайте”, – и он взял глины кусок, бросил, как все.

Рядом с родителями, на Смоленском.

Композитор Ляпин открывал бутылку.

Из художников, из актуальных, не было никого. Никого, кроме Щукина и Чибирева.

– Света на поминки зовет, к ней домой, я сказал, что помянем с Катрин в персональном порядке.

(Щукин сказал.)

Хорошо.

На такси в арт-клуб, что на Литейном в подвале. Таксист включил “Русский шансон”, Щукин попросил выключить. Всю дорогу молчали. Борис Петрович не мог освободиться от ощущения, что и таксист в заговоре с Катрин и Щукиным.

В сводчатом подвальном помещении заняли один из шести столиков. Вообще-то сегодня закрыто, “нет света” (авария), не работает холодильник, не тот день, короче, нельзя, но Катрин, принадлежащая к узкому артистическому кругу избранных, знала волшебное слово, возможно, пароль, – их не только впустили, но дозволили сесть со своим, потому что поминки – это святое. Хозяйка принесла хлеб и рыбный салат, достала три стопки. Ушла. За отсутствием завсегдатаев не предвиделось ни дискуссий, ни горячечных монологов. Изначально Первый Гражданин Владимир Рекшан, тоже будучи исключением, медитировал здесь над чашечкой кофе, один, но Первый Гражданин был непьющ; он готовился отметить десятилетие своей абсолютной и бесповоротной трезвости; для сейчас пьющих его сейчас почти что и не было.

Правда, в первый момент, узнав его, Борис Петрович забеспокоился, не узнает ли Первый Гражданин Бориса Петровича, не подойдет ли,

не спросит ли, в каком состоянии гражданский брак, не предложит ли гражданский развод. Но тот скоро ушел, так и не узнав Бориса Петровича, света не было, – был вторник, гражданский вторник, и Первый Гражданин отправлялся выполнять свой гражданский долг на Пушкинскую, 10, вход с Лиговского, 53 – раздавать гражданство и заключать гражданские браки.

– Я скажу немного слов, – сказала Катрин.

Тепин. Тепин – художник. Его влияние на Катрин. В этом не стыдно признаться. Жизнь как перфоманс, как непрерывная художественная жестикуляция. Жизнь как востребованный материал. Многие относятся к жизни как к художественному произведению. Дядя Тепа пошел дальше других. Его материал – собственная судьба.

– Судьба, – повторила Катрин.

Потом Щукин сказал о дружбе, о поисках смыла. Чибирев потом тоже сказал – о доброте.

Катрин брала на кладбище холщовую сумку, в ней лежал еженедельник. Сейчас Катрин достала еженедельник из сумки. “Пока светло”. Это был толстый еженедельник большого формата, рассчитанный на три года – прошлый, этот и будущий. На первой странице адреса региональных офисов какой-то иностранной фирмы, но это не относится к делу. К делу относится то, что “там рука Дяди Тепы”.

Чибирев подумал: наверно, дневник. Нет, рисунки. Много рисунков. На создание каждого уходило не больше двадцати секунд. Заданный принцип. Листали: каракули, все рисунки были каракулями, особого освещения не надо, чтобы понять. Так трехлетние дети истребляют книги, журналы, тетради, если им попадается в руки что-нибудь пишущее. Когда ломался карандаш, Дядя Тепа хватался за шариковую ручку, за фломастер. Двести рисунков за час. Его рука. Через час работы рука у него едва шевелилась.

Катрин сказала: “Поехали”, – и вырвала из еженедельника сразу с десяток страниц. Хотела больше, но сил у нее не хватило. Щукин стал помогать. Он вырвал все страницы за четыре приема. Катрин отбирала рисунки. Лучшие. По принципу “что лучше вырвалось”. Впрочем, неважно. Для их проекта это неважно.

– Борис, извини, я забыла тебе рассказать про твою фамилию! – переключилась на другую тему Катрин.

Вот что: Дядя Тепа просил передать Чибиреву. Он просил передать Чибиреву, что разузнал о происхождении фамилии Чибирев. Фамилия Чибирев происходит от слова, которое раньше означало “стакан”.

– Видишь, – Щукин сказал с мрачноватой веселостью, – а ты не мог докопаться.

Борис Петрович молчал. Он знал, откуда ноги растут. Из словаря Даля. Дядя Тепа, судя по всему, заглянул в словарь Даля и обнаружил там слово “чабарка” с вариантами “чебарка”, “чабарушка”, “чебарушка”. Но, во-первых, означает это слово не “стакан”, а “чашку”, а, во-вторых, он, Чибирев, пишется через “и”. Ничего нового. Спасибо, но мимо. Странно было Чибиреву и немного обидно, что это последнее, что хотел ему передать Дядя Тепа.

Появилась хозяйка, напомнила, что “мы уже скоро”. Ушла на кухню.

Дверь в помещение, называемое “мраморным залом”, была в форме гармошки; там, за дверью, было темнее, чем здесь; там за, дверью ничего не было, перерыв был между двумя выставками. Старую демонтировали вчера, завтра будут оформлять новую.

Мысли Бориса Петровича занялись им самим, и то, что Катрин замыслила что-то, упустилось из вида Бориса Петровича. Между тем Катрин исчезла за дверью-гармошкой, следом Щукин ушел помогать. Борис Петрович увлекся рисованием невидимых восьмерок на столе пальцем. Оставаясь где был, за столом, он был должен, по замыслу Катрин, имитировать общее их здесь же присутствие, но интересоваться, куда они и зачем удалились, было некому тут, даже ему.