Граф Грей
Шрифт:
– Прощайте, граф! – воскликнула она и помахала вслед ему полураскрытым веером. – Передавайте мой привет вашему другу…
Но он, как всегда, сделал вид, что не расслышал её последних слов и решительно захлопнул за собой дверь.
– Ах, я не рождена для счастья, – горестно шепнула Маркиза и смахнула с ресницы нечаянную слезинку. – Есть творения, которых природа создает только затем, чтобы обрушивать на них несчастье за несчастьем. Они служат ей для опытов по определению предела человеческой выносливости. Но меня испытывают слишком долго и упорно…
– Маркиза, все не могут претендовать на равное
Она сразу поняла, что в комнату вошел тот, кому она только что передала привет через графа Грея. Вот только он вошел не под своим именем: он был Инкогнито. Однако его речь невозможно спутать ни с чьей: он всегда говорил правильно, будто сверяясь со словарями: ни одной ошибки, никакого сленга, принятого средь молодёжи, и, что самое главное, – этот человек изящно и тонко искушал своими вопросами. Ну, конечно же, конечно, это был сам Дьяволенок, закрывший свое лицо другой маской. Но, впрочем, Маркиза не совсем в том была уверена и поэтому решила сделать вид, что ни о чем не догадалась.
– Привет! – недогадливая девушка Маркиза простодушно сделала реверанс. – Господин Инкогнито, печалюсь единственно о том, что стоит мне скопить несколько крупинок счастья, как бурный водоворот жизни тут же и смывает их с ладошки…
– А разве вы не догадываетесь, что ладонь с этими крупинками нужно крепко сжать? – улыбнулся Инкогнито. – Кроме водоворота, существует ещё ветер. Его крепкий порыв обламывает верхушки столетних деревьев и перекатывает камни-валуны, что уж говорить о каких-то крупинках? Их вообще лучше хранить в шкатулке…
– Вашими бы устами да мед пить, – Маркиза кокетливо шевельнула веером и томно вздохнула. – Ну, такая вот я недогадливая девушка…
– Однако наличие шкатулки вы не отрицаете, – усмехнулся Инкогнито. – И что же вы в ней держите, извините за нескромный вопрос?
– Всякие миленькие пустячки: например, засушенную желтую розу, подаренную неким Дьяволенком, – Маркиза потупила лукаво сверкнувшие глаза, – пару любовных записочек, несколько визитных карточек и перышко птички обломинго…
– Вам удалось-таки ухватить эту несносную птичку за хвостик? – Инкогнито рассмеялся. – Обычно она обламывает даже самого ловкого птицелова и, не задерживаясь, улетает. Высоко летит, далеко глядит…
Маркиза растерялась. Ей вовсе не хотелось рассказывать собеседнику о том, что намедни она почти что познакомилась с Дьяволенком. Регулярно являясь миру, он, тем не менее, оставался для всех личностью загадочной и таинственной. Лишь граф Грей каким-то образом умудрился с ним познакомиться, и они вдвоем иногда пили пиво в летнем кафе под зонтиками у театра музыкальной комедии. Но об этом, впрочем, тоже мало кто знал. О месте их традиционного пивопития Маркиза проведала случайно
В тот день граф Грей так же мимо болтал с ней обо всем и ни о чём. Вдруг вошел Дьяволенок и, не обращая ни на кого внимания, произнес как бы в пространство:
– Жажда мучит. Через двадцать минут конец рабочего дня. Граф, ты не собираешься отбыть в спасительную
Под тень той самой дамы, что вначале считалась музой всех песен подряд, а потом – только печальных? – пряча ироничную улыбку в усы, уточнил граф. – Короче, в обычном месте?
– Там, где Мельпомены бурной протяжный раздается вой, где машет мантией мишурной она пред хладною толпой, – Дьяволенок медленно и важно произнес строки из «Евгения Онегина» и, довольный произведенным впечатлением, нетерпеливо спросил:
– Ну, так ты собираешься?
– Еще как собираюсь! – живо откликнулся граф Грей. – У меня кондиционер вышел из строя: сижу тут, как мокрая мышь. А под Мельпоменой – свежий ветерок, холодное пиво и классный сок помидоров без соли…
– Идем?
– Да, прямо сейчас и идем, – сказал граф. – Если придешь раньше меня, возьми бутылочку «Эфеса». Чтоб я сразу к ней припал!
Маркиза была дамой начитанной и, конечно, сразу сообразила, что речь идет о музе трагедии, почему-то изображенной на стене театра музыкальной комедии. Это был барельеф высокой женщины со строфием на голове, в венке из виноградных листьев и в мантии, ниспадающей на котурны. В одной руке Мельпомена держала трагическую маску, в другой – меч.
Видимо, скульптор посчитал, что муза трагического театра вполне может покровительствовать и театру музыкальному. Но в этом заведении очень любили кордебалет и всякие фривольные куплетики (что, кстати, и публике нравилось тоже), так что вполне уместным было бы изображение Терпсихоры – этой вечно юной танцовшицы с лирой в руке. Ну, и в паре с ней можно было б поставить Каллиопу – старшую из девяти муз, имеющую прекрасный голос. Но вне конкуренции на это место была, конечно, сама Талия – муза комедии. Одетая так же легко, как нынешние девушки, она неплохо бы смотрелась на фронтоне театра с комической маской в левой руке и звонким бубном – в правой. «Уматная гёрла, – сказала бы по этому поводу Дарлинг, одна из приятельниц Маркизы. – Полный отпад!»
Впрочем, как считала просвещенная Маркиза, на этом храме непонятно какого искусства можно было бы изобразить всех театральных муз. Скульптор, однако, поименно их не знал и ограничился одной. Что, кстати, изрядно веселило студентов-первокурсников педагогического института, расположенного неподалеку от этого театра. Принимаясь за штудирование древнегреческих мифов, которые входили в учебную программу, они обнаруживали дилетантизм довольно-таки известного мастера, но профессор античной литературы, нахмурив белесые бровки, остужал их пыл: «Театр возводили в самый пик застоя, и тогда была принята совсем другая символика. Это ещё счастье, что в трудах Леонида Ильича не нашли сколько-нибудь подходящей цитаты, а то вместо барельефа Мельпомены красовалось бы изречение бровеносца…»
Маркиза, кстати, как раз и училась в том пединституте. Ни она, ни её однокурсники и ведать не ведали о нравах эпохи застоя. Она была для них уже историей.
Впрочем, Маркизу больше занимала совсем другая история. И она была связана с Дьяволенком.
Откуда, как и когда он появился – этого никто не помнил. Всем казалось, что Дьяволенок был всегда. В любое время года он входил в комнату для бесед в одной и той же одежонке: легкие шортики, линялая футболка, кроссовки фирмы «Адидас».