Граф Морен, депутат

Франс Анатоль

При этом он расправлял бакенбарды, строил умильные глазки, кокетлизо вихлял всем телом. Уверяю вас, мой друг Фонтане был очарователен.

Как вы думаете, что я сделал, выслушав его? Я расхохотался; мой смех вызвал новые упреки.

— Ты ведешь себя несерьезно! — объявил Фонтане.

Я веду себя несерьезно. Да, я думал о веселых делах,

по- истине веселых! Я думал о бедной умирающей девочке, которая на берегу реки, в отчаянии обманутой любви, звала мать, а мать в это время отплясывала в казино с моим другом Фонтане. При этой мысли я и вел себя несерьезно.

Но Фонтане напомнил мне, что существуют лучшие чувства.

— Ты бы должен был, в своих же интересах, вести себя лучше с господином Веле, — сказал он. — Ты не сумел его оценить. Это человек значительный, он сам выбился в люди; подумай: еще в сорок лет он был учителем пансиона на Монмартре, потом пустился в финансовые операции, трижды обанкротился, а в пятьдесят два года достиг известности и стал депутатом; этот человек обладает бешеной энергией, и вести себя с ним так, как ты себя повел, — неблагоразумно.

— Как? — воскликнул я. — Господин Веле был в сорок лет учителем пансиона на Монмартре?

— Разве ты этого не знал? — невозмутимо спросил Фон- тане.

— Я знал, что он служил добровольцем в Старом и Новом Свете. Что он сражался в Перу, под начальством генерала Пезе, против испанцев; в Питтсбурге и при осаде Коринфа, под начальством генерала Шермана, — против работорговцев; в Либерии, под начальством Стефена Аллена Бенсона, — против чернокожих с мыса Пальм; в Варшаве, под начальством Ланге- вича, — рядом с мадемуазель Пустовойтовой; на Кавказе, под начальством Шамиля, — против русских; и, наконец, на борту невольничьего судна, — один против всех. Вот что я знал!

— Кто тебе рассказал эти басни? — пренебрежительно спросил Фонтане.

— Кто? Да ты сам, весенним утром, в Люксембургском саду.

Но Фонтане искренним тоном ответил, что мне это приснилось

и что он не способен на такие глупости. Я больше не спорил. Философское сомнение, которое так смущало мою душу, никогда не закрадывалось в душу Фонтане.

Уходя, он протянул мне руку. Это был превосходный товарищ.

Прошло несколько месяцев. Однажды весенним утром, когда я работал за письменным столом, пол страшно затрещал; я обернулся, и мне показалось, что вошел медведь. В моей комнате стоял Планшонне. Он меня поразил. Я все-таки не думал, что он такой огромный и дикий. В нем появилась некоторая элегантность; шляпа была надета набекрень, в зубах торчала сигара, пальцами — да еще какими! — он вертел легкую тросточку.

Мы позавтракали вместе.

— Госпожа Планшонне, — сказал он за десертом, — на днях подарила мне шестого ребенка. Прошу вас быть его крестным. Празднества по случаю крещения состоятся в Реймсе и будут продолжаться неделю.

— В Реймсе?

— Я редактирую в Реймсе правительственный листок.

Тут он заговорил о «моем крестнике». Мальчик родился с одним зубом, это огромный, великолепный ребенок.

Мы пошли погулять по авеню Елисейских полей. Деревья уже зеленели; мелькали светлые наряды. В веренице экипажей, которые катили к Триумфальной арке, я заметил прекрасную коляску; в глубине ее, подобно льву, раскинулся во всей своей славе г — н Веле. Уже издали можно было любоваться его почтенным носом и величественной бородой. Покровитель сильных, он посылал проезжающим в ландо и тильбюри модным финансистам улыбки, в которых так пленительно растворялась его гордость.

Я имел несчастье указать на него моему спутнику. Внезапно Планшонне оставил мою руку и бросился вслед за коляской, размахивая тростью и крича:

— Приставная борода, вор, прохвост! Я тебе устроил выборы, а ты мне не заплатил! Я сломаю трость о твою морду!

К счастью, коляска быстро укатила.