Графиня Козель
Шрифт:
Ван Тинен был в растерянности. Не зная, что ответить, он откланялся и, преследуемый черными глазами Козель, медленным шагом вышел из комнаты.
В Дрездене жизнь при дворе текла своим чередом; на первом месте, как всегда, были развлечения. Все прочее – государственные дела и важные события – воспринимались лишь как повод, как случай, благоприятные условия для того, чтобы повеселиться.
Король заметно состарился. В преклонном возрасте, когда силы растрачены, предаваться разгулу труднее. Не то что в молодости, когда порой даже грустные события навевают бездумную радость; с годами удовольствие испытывают редко, все кажется суетным и ненужным. То, в
Беспрестанные развлечения начинали тяготить Августа. Если прежде в его любовных связях, даже мимолетных, был какой-то намек на чувство, то теперь осталась лишь чувственность. Тривиальная французская куртуазность прикрывала чувственность своим шелковым, шитым золотом одеянием.
Празднества следовали одно за другим, все более изощренные, но они нагоняли на Августа скуку, он не находил в них ни былого размаха, ни вкуса, ни блеска. Однако отказываться от самых нелепых затей он не собирался и гневался, если что-нибудь мешало ему любоваться единоборством меделянской собаки с медведем или смотреть, как бьется в предсмертных судорогах несчастный олень. Это были любимые развлечения короля, и он старался приохотить к ним своего совсем еще юного сына, считая, что это забавы, достойные рыцаря. После кровавых побоищ, рева диких зверай особенно привлекательными казались очаровательные женские улыбки, балетные прыжки и ласкающая слух итальянская музыка.
Враги Козель трудились, не покладая рук. Король не раз давал понять, что не желает слышать об Анне, но это не помогало. Озлобленные придворные под видом мнимой заботы о короле, о сохранении его драгоценного покоя внушали ему, что несчастная женщина представляет для него опасность. Находясь на свободе, твердили они, и, обладая огромными средствами (было известно, что Козель увезла с собой значительную сумму денег), она может привести в исполнение свои угрозы.
Флемминг, Левендаль, Вацдорф, Ланьяско, Вицтум без ведома короля подсылали к графине шпионов, придумывали способы, чтобы схватить ее и, как после Бейхлинга, растащить ее состояние. Одни были движимы местью, другие алчностью. Во время своего владычества Анна Козель никому из них не причинила зла, напротив, многие были обязаны ей своей карьерой, а то и свободой. Благодаря ее стараниям канцлер Бейхлинг смог провести остаток дней в деревне, где он предавался мечтам, строил прожекты, занимался алхимией. Она способствовала возвышению Левендаля. Но среди толпы льстецов, ранее заискивавших перед ней, не оказалось ни одного друга. Только у Хакстхаузена хватило мужества, вопреки советам Флемминга, остаться ей верным, не изменить несчастной, да еще Фризен, не обидевшись на нее за отказ дать ему денег, сохранял нейтралитет; остальные без устали трудились над тем, чтобы погубить ее, хотя, казалось бы, время должно было охладить их пыл. Короля беспрестанно восстанавливали против Анны Козель.
Ван Тинен, вернувшись из Берлина, находился под впечатлением встречи с прекрасной графиней. Он испытывал смятение, ему было жаль ее. При дворе он не появлялся, но Левендалю донесли о его приезде.
– Ну, как вы ее нашли? – спросил Левендаль, вызвав ван Тинена к себе. – Король, кажется, еще питает к ней некоторую слабость. А это опасно. С Денгоф и ее сестрой куда проще, в государственные дела они не вмешиваются, людей ему не подсовывают, да и властвовать не стремятся. Правда, они обходятся королю дороговато, он сам признался, что Козель никогда столько не требовала, но нам-то, в конце концов, какое дело? Ну, а что Козель? Все еще надеется вернуться? И угрожает убить короля, если он на ней не женится?
– Одно могу сказать, она очень несчастная женщина, – печально ответил ван Тинен.
– Несчастная? Сама виновата! Могла сделать прекраснейшую партию, иметь
– Она, по-моему, ничуть не изменилась, – ответил ван Тинен.
– Ну, расскажите, расскажите подробней все, что вы видели, – настаивал Левендаль.
– Должен признаться, от того, что я видел и слышал, у меня сердце кровью обливается. Она озлоблена, разгневана, не простила и никогда не простит, но в несчастье своем достойна уважения. Она в самом деле необыкновенная женщина.
– Вот это как раз и опасно, – сказал, смеясь, Левендаль, – но неужели она ничуть не подурнела?
– Подурнела? – воскликнул ван Тинен. – Она прекрасней, чем когда-либо. Слезы и печаль не оставили следа на ее мраморном лице. За восемь лет лицо ее ничуть не поблекло, не появилось ни одной морщинки, от нее по-прежнему исходит сияние молодости.
– Тем хуже, тем хуже, – повторил Левендаль. – Король может встретиться с ней, и после преждевременно увядшей Денгоф она опять произведет на него неотразимое впечатление.
– Несомненно, – подхватил ван Тинен, – она на всех производит неотразимое впечатление.
– Вы разговаривали с ней?
– Да, верней, она излила мне свою душу.
Левендалю удалось понемногу выведать все, что ему было нужно, и передать, с некоторыми преувеличениями госпоже Денгоф. Какой бы пустой и легкомысленной ни была Марыня, как бы она ни дрожала за свое благополучие, все же она не была настолько жестокой, чтобы хотеть лишить свободы несчастную женщину, которой и без того причинили страшное зло. Ей надоели настойчивые требования, угрозы придворных, и она, возможно, воспротивилась бы им, если бы не мать, внушавшая ей, что надо поддерживать со всеми хорошие отношения и не перечить фаворитам короля, чтобы продлить свое господство.
Левендаль в тот же день посетил Марыню Денгоф, выбрав время, когда она была вдвоем с сестрой, и начал с лести, на которую обе были падки. Весьма тонко, будто случайно, он стал сравнивать нынешние времена с прежними, много говорил об Анне Козель и кончил тем, что у него есть вести о ней.
– Ну, как она? – спросила госпожа Денгоф.
– Она живет в Берлине и, пользуясь покровительством прусского короля, чернит нас, короля, двор и все, что здесь делалось и делается. Конечно, это чудовищная неблагодарность, но мы к ней привыкли. Этому не стоило бы придавать значения, – добавил он, – если бы она не угрожала при первой же возможности пустить королю пулю в лоб.
Марыня в ужасе вскочила с диванчика и закрыла глаза, а сестра ее пожала плечами.
– Пустяки. Пустая болтовня, – сказала она.
– Возможно, вы правы, но нам, к сожалению, известен характер графини, – прервал ее Левендаль, – особенно мне, ведь я имею честь быть ее родственником. Эта женщина не пускает слов на ветер.
– К счастью, она вряд ли сможет встретиться с королем, – возразила госпожа Поцей.
– Неужели вы думаете, что она будет ждать случая, а не искать его? Пробралась же она однажды на маскарад, и сейчас может приехать переодетой в Дрезден, и подстеречь короля хотя бы на улице.
– Да! Да! – с жаром поддержала его Марыня. – У меня нехорошие предчувствия. Козель ведет себя неосторожно, эту женщину надо… не знаю… что-то надо с ней сделать…
Левендаль пожал плечами.
– Того, кто не умеет пользоваться свободой, надо лишить ее.
Женщины замолчали, обеим пришла в голову одна и та же мысль: то, что сейчас угрожает Козель, может стать когда-нибудь уделом Марыни. Левендаль, очевидно, догадался, о чем они думают.
– Его величество, – сказал он, – никогда не был жесток к тем, кого любил пусть даже совсем недолго; это могут подтвердить те женщины, которых вы здесь видели; однако бывают случаи…