Грань креста
Шрифт:
А уж унижаться до того, чтоб просить у друзей ключ от квартиры… Брр-р! Слишком я дорожил тем, что приобрел. Лучше просто неспешная тихая прогулка – рука в руке, разговор вроде ни о чем, а в то же время о таком важном для нас, – чем торопливая случка в наполненном чужими вещами и запахами незнакомом месте. Не понимаю.
Зато были – лес, луг, река. Чаще отправлялись на реку-в одно и то же место. Так и звали его уже: «наш куст».
Куст гостеприимный – прикрывает от нескромного взгляда с противоположного берега, а после полудня протягивает нам прохладный язычок тени. Из-за близости воды в тени порой зябко – не беда, всегда можно отойти на пару шагов погреться
Солнышко горячее, а ты белокожая. Чтобы не обгореть, надеваешь мою легкую летнюю рубашку. Выдавали когда-то на службе такие – я взял. Почти ею не пользовался, а вот теперь нашлось применение.
Выглядишь ты в ней потрясающе привлекательно и совсем иначе, чем я привык за долгие годы. Ничего общего с собранной, колючей, резковатой госпожой доктором – милая, уютная женщина. Такая желанная и близкая. Любимая…
С незапамятных времен имел я редкий талант – разворачивать свернувшихся в клубок, изготовившихся к обороне ежиков. Положу колючего на ладонь, поговорю с ним тихонько. Тот послушает, сперва чуть расслабится, подумает немного – и вот уже лежит в руках, раскрыв для моих поглаживаний и почесываний мягкий животик, пофыркивая и забавно шевеля подвижным черным носиком.
Ты всю жизнь прожила ощетиненной, ежистой, готовой защищаться от всего мира. Кто напугал тебя, моя хорошая? Мне – поверила. Развернулась, раскрылась безбоязненно. Спасибо за доверие, любимая. Постараюсь не обмануть его.
Прозвище прижилось. Так и зову с тех пор – «моя ежишка». Ты так часто мило удивляешься:
– Ну почему мне с тобой так хорошо?..
Что ж тут странного, любовь моя? Не закрывай глаза, когда я тебя целую, загляни в мои – все прочтешь в них. Ежишка, милая…
А голубая рубашка подолгу хранит твой запах. Я суеверно не стираю ее до следующего свидания. Вдруг не увидимся? Заскучаю – можно будет уткнуться в нее лицом и вспоминать…
Нет здесь со мной той рубашки. Дома осталась.
Кто-то, скрытый темнотой дворика, в подпитии забыв осторожность, терзает гитарные струны, швыряя в ночь злые слова своедельной песенки:
Было когда-то время,
Каждый из нас в нем жил,
Дома у нас были и семьи,
Город, где выросли, был.
Любили мы и мечтали
Молодо, горячо.
Все у нас отобрали,
У нас отобрали все.
Забросило в мир неслыханный,
В страшную круговерть,
Нету отсюда выхода,
Здесь свою встретим смерть.
Прежде грехи совершали
Ныне предъявлен счет.
Все у нас отобрали,
У нас отобрали все.
К своим машинам прикованы,
Пашем, словно в аду,
В мире чужом замурованы,
Чужую лечим беду.
Дома по нам отрыдали,
Все у нас отобрали.
Что еще отобрать?
Не прав парень. У стен тоже уши есть. Зажигаю спичку, прикуриваю.
– О боже! Скорее прячьте выпивку!
– Что случилось?
– ПБ-девятнадцать на базе!
– А?
– Доктор Рат сейчас прибежит, все пиво вылакает!
Слабость моей маленькой начальницы к пиву общеизвестна. Злые языки утверждают, что она в состоянии стрескать этого напитка многократно больше, чем весит сама. Правда, эта страсть уравновешивается ее полным неприятием алкоголя в любой другой форме – от легкого вина до спирта.
– А я, между прочим, уже здесь! – возвещает Люси с высоты моего плеча, на котором она удобно расселась, щекоча хвостом мое ухо.
– О-о! Все пропало! – застонал все тот же насмешливый голос.
– Ну уж и пропало. До города сегодня всего восемь миль. Вполне можно за ещем сгонять.
Мне сунули в обе руки по откупоренной бутылке – для меня и для доктора, которая, милостиво разрешив не ходить в машину за ее личной мензуркой, встала на задние лапы, с натугой наклонила поставленную на скамейку бутылку и присосалась к горлышку.
Ну а мне уж сам бог велел следовать примеру начальства. Булькаем. Свежее. Вкусное.
Присел на лавочку. Пихают гитарным грифом в бок:
– Играешь?
Тряхнуть нешто стариной? Взял инструмент, потеребил струны, подвернул один колок. О, теперь нормально. Что бы это мне такое… А, знаю. Хлопнул ладонью по деке, объявляю:
– «Гребец галеры».
Начало старой баллады народ воспринял прохладно, но помалу начали вслушиваться, примолкли. Подошли еще несколько человек, образовали круг. Не ахти какой я музыкант, но пережившие долгие годы слова сами заставляли себя слушать:
…Нет, галеры лучше нашей
не бывало на морях,
И вперед галеру гнали
наши руки в волдырях.
Как скотину, изнуряли
нас трудом. Но в час гульбы
Брали мы в любви и драке
все, что можно, от судьбы.
И блаженство вырывали
под предсмертный хрип других
С той же силой, что ломали
мы хребты валов морских.
Труд губил и женщин наших,
и детей, и стариков,
За борт мы бросали мертвых,
их избавив от оков.
Мы акулам их бросали,
мы до одури гребли
И скорбеть не успевали,
лишь завидовать могли…
[Перевод Е. Дунаевской.].
Звякнула последний раз струна. Разминаю уставшие пальцы. Сто лет гитары в руки не брал. Чей-то громкий шепот: