Грас
Шрифт:
Тем, кто покоится в мире, незачем приставать к живым.
Во всяком случае, надеюсь.
Грас Брессон, 22 декабря 2010 года, гостиная, на часах ровно 21.30
Моим детям, Лиз, Натану.
Вы этого не знаете, но двадцать девять лет назад, почти день в день, я поклялась не писать больше ни строчки. И держала клятву. Двадцать девять лет я удовлетворялась тем, что заполняла формуляры, подписывала договоры, ваши школьные дневники, чеки, заказные отправления.
От себя самой я больше не сказала ни слова.
«Я»
Я снова беру перо, потому что недавно кое-что произошло. Тома вернулся. А вместе с ним и Кристина.
И «Я» возвращается вместе с ними обоими, всего на несколько часов, на несколько дней.
Я доверяю мэтру Марсо: если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Пусть правда наконец откроется. Скажем, часть правды, если только от правды можно отделить часть, в чем я сомневаюсь.
Сегодня вечером, я предвижу. Если я умру, вы продадите дом. Если дом будет продан, в нем начнется ремонт. А раз ремонт, то, возможно, и прошлое всплывет в этих стенах.
Я убила Кристину. Можно считать это досадным несчастным случаем, но я-то прекрасно знаю, что никакой это не несчастный случай. Я убила Кристину, и сегодня Кристина хочет убить меня. Ее любовник объявился, и она восстанет из праха. Я знаю, что она на это способна – да, способна. Никогда не поздно вернуться и отомстить.
Но все это произошло в каком-то параллельном мире. На самом деле это было не здесь, а в параллельном доме, параллельной реальности. В тот год я была параллельной Грас. Я знала, что черный мир однажды снова откроется, что мне дали только отсрочку; и вот почти тридцать лет ждала исполнения приговора. Украдено тридцать лет жизни – украдено ради вас.
Сегодня начинается мой конец. Думаю, пора.Обратите внимание, я не отрицаю своей вины. Я сделала Кристину ответственной за распад нашей семьи. Наверняка она была в этом не слишком виновата, я и сама неплохо справилась. Я мечтала сохранить свою красоту как крылатое насекомое минувшей эры в твердом янтаре – застывшей и вечной. Молодость становится наваждением, ее поиски – манией, а ее утрата – болезнью.
Красота становится умопомешательством, поскольку невозможно поддерживать ее в неприкосновенности. Моя былая внешность стала причиной всех моих страданий, всех ваших страданий и всех страданий этой девушки, которую я не назвала бы невинной, но которая, разумеется, этого не заслуживала.
Не прими это плохо, Лиз, дорогая, но мне легче от того, что ты не такая – не красивая. Красота – проклятие, поверь мне. Кристина и я за это заплатили; моя деградация сделала ее козлом отпущения.Спрятать тело значило спрятать преступление. Я тогда в это верила. Хотела верить. Конечно, это не сработало. Ничто не исчезло, кроме меня самой. Морщины продолжили свой неумолимый путь, как трещины по стенам, стенам-хамелеонам, по моему лицу, по моему телу. По Фрейду «дом» – это место, где повторяется прошлое. Да, вы его продали – и хорошо сделали. Рано или поздно надо начинать с чистого листа. Я не смогла. Продать дом – значило выдать себя с потрохами
Сначала я думала закопать ее в парке. Но был самый разгар зимы, земля промерзла. И к тому же в саду я могла бы ее забыть, как мы забыли всех этих хомячков, золотых рыбок и прочих канареек в обувных коробках.
Кристина в обувную коробку не помещалась.Через двадцать четыре часа вы съедетесь сюда, и мы отпразднуем Рождество, но я буду уже в пластиковом мешке, унесенном ветром, чтобы вскоре украсить собой
Что с ней ни делай, пустыня наступает.
Она наступает на меня, засыпает песком, обращает в камень и пожирает.Я жила в грязи. Вырастила вас, касаясь своими грязными руками. Я вас заразила. Этот поступок отпечатался на моих ладонях, словно линия разбитого сердца. Не наш дом проклят, старуха Шапель ошиблась. Проклята была я.
Что вы в этом поймете сегодня? Вы оба взрослые, со своим прошлым, своими ударами, своими драмами. Способны ли вы услышать то, что я говорю вам перед самой смертью? А в общем-то, какая разница.
Радуйтесь, дети мои.
Грас не боится, Грас не нуждается в помощи, Грас больше не слушает, Грас больше не говорит, Грас больше не страдает, Грас больше не стареет.
Грас больше нет – и все же она вас любит. Эти обрывки жизни, обреченные правосудию, я отдала вам.Я люблю вас, Лиз, Натан, малютки. Пожалей их, сынок. Убереги от моего прошлого, от катастрофы моей жизни. Им хватит своей.
У меня уже нет надежды, нет мечты. Почти тридцать лет я ждала, чтобы прошло время – неизбежно. Я ждала освобождения, которое никогда не придет. Я не надеюсь ни на прощение, ни на отпущение грехов. Я знаю, что потом ничего нет. Во всяком случае, не для таких, как я.
Та, кто была, однако, вашей матерью.
На сей раз глава закрыта.
Я собираюсь отставить в сторону свои костыли, покинуть этот ортопедический мир, чтобы приспособиться, насколько возможно, к жизни – такой, какая она есть.
Я, Кора, пациент, проходящий курс реабилитации.
Мне хотелось рассказать тебе эту историю, по крайней мере, передать свое неизбежно пристрастное представление о ней – она честна в своем развитии и фантастична вопреки моей воле. Эта история касается тебя, касается наших детей. Наши дети ей даже в некотором смысле поспособствовали. Не знаю, приношу ли я несчастье, не заразили ли тебя все мы – я, моя семья, этот дом, который ты тоже не любила, хотя так и не смогла объяснить почему.
Эта зима изменила меня больше, чем я могу высказать.
«Я» уже не обозначало меня как человека, а только мое положение.
Сегодня со мной все в порядке.
Ты не была ревнива – была слишком горда, чтобы опуститься до ревности, и ты была права. Осмелюсь полагать, что мое воскресение затронет тебя лишь в хорошем смысле. Парадоксально, но все эти катастрофы помогли мне попрощаться с тобой, словно они заключали в себе некую форму объяснения. Я пережил с тобой совершенно полное счастье, которое в действительности нельзя себе представить – сказочное счастье. Наверняка поэтому Вселенная нам и отомстила, Вселенная не любит полноты, она любит только хаос. Но я понял, что здесь нельзя владеть всем. И узнал, что там нет ничего невозможного. Так что, быть может, наконец. Быть может, однажды мы встретимся.
А пока я делю с Клер счастье другого рода – квадратное, треугольное, восьмиугольное, не имеющее формы, иногда ласковое, иногда жесткое и острое, как бритвенное лезвие. Ты была само равновесие, а Клер неуравновешенна по своей сути – то подавленная, то чудесная, то одержимая, то жизнерадостная, то ледяная, то забавная, то невыносимая, то трогательная. Предполагаю, что именно это я в ней и люблю; я уже и сам недостаточно уравновешен для полного счастья.