Гравер

Сабиров Рустем Раисович

И всего-то надо было плюнуть да и уйти, но тут какой-то отдаленной, непрошенной вспышкой прозрения понял дон Кристобаль, что никогда, никаким усердием, никакими, самыми дорогими, выписанными из Фландрии красками, ни с помощью дюжины помощников и наставников, не сможет он изобразить с такой прозрачной, безжалостной простотою и ясностью ту бездну усталости, горечи, нежности и любви, что жили в глазах, в лице, в каждой складке одежды этой женщины у придорожного столба. И что весь вдохновенный и плодливый труд его есть тщета, напудренная, нарумяненная пустопорожность, ибо нет там ни красоты, ни мысли,

ни смелости, ни любви. И с сучьей, воющей тоской понял Маэстро, что уж не сможет он теперь забыть этот заклятый образ, и будет он являться пред ним всякий раз, когда он возьмется за кисть и за краски…

* * *

— Ну хорошо, — лицо дона Кристобаля разгладилось. Он глянул на Дельгадо почти дружелюбно. — На том порешим. Понимаю, это будет нелегко сделать, но мазню твою придется сжечь. Это для твоей же пользы, Дельгадо. И для ее, — небрежно, как бы мимоходом кивнул он на притихшую сникшую, почуявшую неладное Каталину. — Хочешь, я сделаю сам?

Он решительно шагнул к камину. Но каменотес вдруг, отпихнув в сторону племянницу, кинулся ему наперерез.

— Не надо, сеньор Перальто! П-п-право слово, не надо. Я…

— Тебе ее жаль, картину? — Маэстро понимающе улыбнулся. — Жалко будет смотреть, как задымится, полыхнет холст, да? Как затрещат краски, верно?

— Верно, сеньор, — умоляюще прошептал каменотес и протянул руку, — вы уж дайте его, пожалуйста, мне. Уж пожалуйста, сеньор…

— Тебе жаль ее, — грустно улыбнулся Маэстро. — А ее, — он быстро кивнул в сторону племянницы, — тебе не жаль. О, люди! O tempora, o mores! Им жаль кусок ткани, заляпанной красками, и не жаль юное доверчивое дитя.

— Дайте его мне, сеньор, — бубнил, угрюмо насупившись, каменотес. — Я сам… ежели уж так вам надо. Но — сам.

— А почем мне знать, что ты не сохранишь эту нечисть где-нибудь в потаенном сундучке? Нет, милейший, лучше я своими руками…

— Дайте его мне, сеньор! — вдруг побагровев, зарычал каменотес и схватил большие каминные щипцы. — Дайте, от греха подальше и ступайте себе вон!

Дону Кристобалю стоило немалых усилий, чтобы скрыть, скомкать, запрятать подалее подлый, потливый страх, чтобы с доброй улыбкой вернуть этот окаянный свиток, потрепать по плечу набычившегося, тяжко дышащего хозяина, дойти до двери, и уже там, почти в безопасности, изрыгнуть наконец слова, из коих «сдохнешь!» было самым доброжелательным…

* * *

Бенигно Дельгадо умер через три дня. Сперва был сильный жар, бред и лихорадка, потом на полдня ему стало лучше. Он даже поднялся, порывался одеться, отправиться к дону Кристобалю что-то там объяснить. Затем снова впал в забытье. А к воскресенью отошел. Тихо, не просыпаясь.

Хоронил его Гравер, на свои гроши, и на похоронах было всего-то человек пять, а на поминальную трапезу и вовсе пришел один сеньор Аройо. Сидел недолго, осушил кружку вина, долго молчал, хмуро катая по столу маслину.

— Вот что, Лобито, — сказал он, глядя в пол. — Ты… меня правильно пойми. Ты отличный работник. Десятерых стоишь. Но… В общем, придется тебе уйти. Объяснить почему?

Гравер покачал головой. Аройо шумно вздохнул, некоторое время помолчал еще, затем сказал, глядя в сторону:

— Вот еще

что. Есть у меня приятель. Он родом отсюда, но дома бывает редко. Кукольник он, понимаешь? Театр у него. По стране ездят, даже до Франции доезжают. Хочешь, иди к нему, он возьмет. Куклы будешь делать. Хлеб какой ни есть.

Гравер снова покачал головой:

— Я гравер, сеньор Аройо.

Аройо кивнул и поднялся. Однако когда он уже нахлобучивал шляпу у выхода, Гравер произнес с внезапной, отсутствующей улыбкой:

— Как, говорите, найти этого вашего приятеля?…

* * *

Через три дня Гравер покинул Сарагосу с театром El Cuentista. Вырезал кукол из клена и кизила, клеил, раскрашивал, сам шил им одежды, мастерил всяческую кукольную утварь. Освоил шарманку, шарманку, бандуррию и узкогорлую индейскую флейту. Даже ремесло кукловода. Вот только говорить за кукол не мог, голос был тихий и скрипучий. Театрик стал набирать известность, но через полтора года хозяин театра помер от холеры в Галисии, имущество продали за долги, театра не стало.

Памятник на могиле Бенигно Дельгадо не простоял и недели, был разбит на куски неведомо кем. А в дом его через день после похорон ворвались какие-то люди, перерыли все вверх дном, ушли так, видать, и не сыскав ничего. Каталину отправили в деревню к дальней родне.

Полотно маэстро Кристобаля «Чудесное Видение» так и не увидело свет. Бог знает, отчего. Работу он не завершил, да и вообще поостыл к живописи, занялся торговым делом, в чем преуспел весьма.

Возвращение

В свой город Гравер вернулся лишь через три года.

За это время он узнал от разных людей, что госпожа Констанс через неделю после безвестной пропажи мужа обратилась в Управление городской стражи, сказав, что супруг ее, баронет Уго Эдгар Стерн вышел поздно вечером из дому, ничего ей не сообщив, и более домой не воротился. Однако добавила, что ночью видели его в игорном доме «Центурион». В оном заведении удалось выявить, что в тот день, за два часа до полуночи господин Стерн впрямь появлялся, проиграл в бридж немалую сумму известному мошеннику и шулеру по прозванию Чоло. Платить же проигрыш отказался, уличив партнера в мошенничестве, а когда тот схватился за нож, ударил по лицу, повергнув навзничь и лишив чувств, да и удалился вон. Чоло же, придя в себя, побежал вдогонку, вскоре вернулся, весь в грязи и в ссадинах, но сказал, что старикашка свое получил. Чоло взяли уже на выезде из города, но по дороге в управу он вышиб дверцу арестантской кареты, выкатился из нее вместе со стражником и прыгнул с перил моста в канал. Его не нашли и сочли утонувшим.

* * *

Когда Гравер и подошел к дому старика Нормана, первый, кого он увидел, была Каппа. Распахнув головою калитку, едва ли не вышибив ее из петель, она кинулась к нему, часто, шумно дыша, взгромоздила лапы ему на плечи. Он, смеясь и неловко уворачиваясь от жаркого, влажного языка, трепал ее по густому, грязному загривку, бормотал что-то свое, для чужих непонятное, но когда она, вдруг, точно спохватившись, отпрянула и высоко запрокинув голову, протяжно и по-щенячьи тонко взвыла, Гравер все понял.