Гражданин преисподней
Шрифт:
– Мне бы соснуть с дороги, – покончив с угощением, произнес Кузьма. – Притомился слегка.
– Спи, – равнодушно согласился Венедим. – Лавок хватает.
Под лавками он подразумевал грубо обтесанные каменные глыбы, от одного взгляда на которые холод пробирал по коже.
– Я не на лавке спать хочу, а на бабе, – напрямую заявил Кузьма. – Раньше у вас с этим делом очень даже просто было.
– Сразу бы и сказал… – ничуть не удивился Венедим. – А то – спать хочу! Блуд ты свой хочешь потешить.
– Тебя это нисколечко не касается.
Венедим ушел
Вернулся он в сопровождении Феодосьи Акудницы, занимавшей в обители Света немаловажную должность постельной свахи (семья у светляков отрицалась, а способных к деторождению мужиков и баб Феодосия сводила в пары по собственному разумению).
Была она еще не стара, но и не так чтобы очень молода, фигуру имела чрезвычайно внушительную, лицо – белое и гладкое, а нрав – ровный. Не портила ее облик даже бородавка, торчавшая на кончике носа.
Похоже было, что напасти и передряги последнего времени ничуть не затронули Феодосью. Да и неудивительно – кто кроме нее в доскональности знал все сильные и слабые стороны местных производителей обоего пола. Без ее ведома в общине не пролилось ни капли семени (рукоблудство не в счет). Своим появлением на свет дети были обязаны в первую очередь Феодосье, а уж потом – своим родителям.
Сама Феодосья, в силу своего возраста и положения, с мужиками уже не ложилась, хотя слухи по этому поводу ходили самые разные, и не только в пределах обители Света. Поговаривали даже о ее связи с игуменом, персоной для катакомбников столь же святой, как и любой из апостолов.
Завидев столь влиятельную, а главное, симпатичную ему особу, Кузьма привстал и вежливо поздоровался.
– Бог в помощь, Кузьма Индикоплав, – ответила Феодосья, отличавшаяся завидной памятью не только на лица и события, но и на многое другое. – С чем к нам пожаловал?
– К добрым людям завсегда тянет.
– А к сдобным бабам в особенности, – еле заметно улыбнулась Феодосья.
– Одно другому не мешает.
– Как сказать… Соитие не грех, если оно продолжению рода служит. Сам Господь повелел всем живым тварям плодиться и размножаться. А вот плотское вожделение – грех. Оно от сатаны идет.
– Так я ведь грешить и не собираюсь. – Кузьма напустил на себя смиренный вид. – Хочу свой род продолжить. Ну и ваш заодно.
– А какая нам от этого польза? Ты человек непоседливый, лукавый. В истинного Бога опять же не веруешь. Что, если потомство твое таким же уродится?
– Все от воспитания зависит. Вы, Феодосия Ивановна, тоже, говорят, не от правоверных родителей произошли.
– Было дело. Хлебнула в юности мирского яда. Вот даже следок на всю жизнь остался. – Она задрала подол своей просторной поневы и продемонстрировала необъятную белую ляжку, украшенную потускневшей татуировкой в виде изящного цветка. – Да только вовремя одумалась и приняла истинную веру.
– И я ведь про то же самое. – Кузьма погладил
– Ты лапы-то не распускай. – Она одернула поневу. – Это я тебе только для примера показала. В знак доверия как бы… А почет мы тебе окажем. Размножайся… Не все же нам здесь в заточении пребывать. Авось и выберемся когда-нибудь в Божий мир. Вот твой наследничек и пригодится. Поводырем пойдет впереди всех.
– Да и я в стороне не останусь! – горячо заверил ее Кузьма. – Вы только укажите, в какой стороне этот Божий мир находится.
– Покуда он в сердце нашем находится. – Феодосия возложила двуперстие себе на грудь. – А в нужное время знамение свыше поступит.
– Хранилище надежное, ничего не скажешь. – Кузьма, воспользовавшись удобным моментом, не преминул взвесить ее бюст на ладони.
– Тебе бы все охальничать. – Она легонько толкнула его локтем. – Отстань. Не мешай думать. Я сейчас прикинуть должна, какую бабу тебе сподручней обрюхатить.
– А что же вы сами, Феодосья Ивановна? Брезгуете мною?
– Отгуляла я уже свое. Трех парней и пятерых девок родила. Да еще каких! Хватит. И так меня покойный игумен кобылицей называл. Ты, Кузьма, кстати, не знаешь, что это за тварь такая – кобылица? Может, химера какая-нибудь?
– А почему вы меня про это спрашиваете?
– Ты же бываешь везде. Весь подземный мир прошел. – Слова «Шеол» светляки принципиально избегали. – С разными людьми знался. Поговаривают, даже с химерами общаешься.
– Это уж сказки! А кобылицей, как я полагаю, называли самку коня. Были когда-то такие животные. Вы-то ведь еще застали прежнюю жизнь. Должны коней помнить.
– Нет, – покачала головой Феодосья. – Кошку помню. Птичку помню. В клетке у нас жила. А коней не помню… Чем же таким эти кобылицы прославились?
– Плодовитостью. Любострастием. Еще круп имели весьма гладкий и обширный. – Кузьма запустил руку под поневу и погладил задницу Феодосьи, хоть и пышную, но со временем приобретшую форму скорее квадратную, чем округлую.
– Почеши, почеши, – благосклонно кивнула она. – У меня там намедни чирей вскочил. Жирного, должно быть, перекушала… Ох, хорошо! Сразу в голове просветлело. Сведу я тебя, пожалуй, с…
– С Фотиньей! – подсказал Кузьма, не забывший совет изгнанника. – Сестренкой Меланьи Тихой. Очень уж она мне в прошлый раз по вкусу пришлась.
– Не паясничай! Истлела давно твоя Меланья. А Фотинья сейчас не в том сроке, чтобы зачать. Сегодня у вас наследничка не получится.
– Сегодня не получится, мы назавтра продолжим. Стараться будем, – заверил ее Кузьма. – Очень прошу вас, Феодосья Ивановна. Вот подарочек от меня примите.
Он сунул постельной свахе браслет, который не так давно снял со скелета, подвернувшегося ему во Вдовьей пещере.
– Серебро… – Феодосья поднесла браслет поближе к огню. – Маловат мне, правда… Да ладно, сгодится. Дорог не подарок, а уважение. Ты мне сзади левую половинку еще почеши… Да не так, а с душой!