Грешница
Шрифт:
Ксения поняла его намек, и сердце ее сжалось.
– О каком это человеке ты говоришь?
– спросила она.
– Так, есть один человек.
– А может, этот человек другую молитву к господу вознесет?
– Это уж чья молитва сильнее, ту господь и услышит.
– Твоя, что ли, сильнее?
– Моя. Тут и сомнения нет никакого.
Тоскливо стало Ксении: не врет Михаил - ведь и брат Василий говорил, что пользуется он особым расположением бога.
– А все одно, не болтай зря, - сказала она, - не искушай господа.
–
– Ты вот спросила, отчего я сильно похудел. Мне весной повестку из военкомата вручили - в армию, значит, призывают. А если вера нам не позволяет ружье держать - им наплевать. Вся община за меня молилась. Пророку брату Тимофею видение было: господь сказал, чтоб я заперся на чердаке и целый месяц молился, да не ел ничего, так только хлебушка чуть-чуть да водички. Вот я и исполнил волю божию, сестра. Сейчас уж поправился, а то совсем был тощий, еле на ногах стоял. Врачи и смотреть не стали, по слабости моментально освободили. Я поправлюсь, сестра, не бойся.
Уехал Михаил в полночь; он ни за что не хотел оставаться ночевать, хотя Прасковья Григорьевна усиленно уговаривала его.
– Спасибо, однако не могу, не в моих это обычаях, - говорил он, ведь в доме вашем девица находится.
– Вишь, какой обходительный!
– сказал отец, когда Михаил ушел. Сурьезный человек. Ты с ним, Ксенька, поласковей. Худ он, правда, да ничего, обхарчуем. Справный будет мужик.
Ксения ничего не ответила, пошла спать. Вот и отец говорит так, будто все решено. "Господи, не хочу я замуж, не хочу!"
С заплаканными глазами шла она утром на ферму. Хмурое было утро, холодное, и на сердце у Ксении было хмуро, пасмурно. Она уже прошла Козулинский лес, как услышала за спиной чьи-то шаги, обернулась и охнула: с холма бежал к ней Ченцов.
– Доброе утро, - сказал он.
– Вот ты, значит, какой дорогой ходишь?
Ксения молчала.
– Ты что, всегда такая серьезная?
– спросил он.
– А ты злой, - сказала она, - зачем ко мне пристаешь?
– Да так, хочется.
– А мне-то ведь не хочется, зачем же ты...
– Ну, мало ли что тебе не хочется, - сказал Алексей и засмеялся, - я еще с тобой на танцы пойду.
– Куда?
– На танцы.
– Обязательно - баян твой слушать.
– Нет, на баяне я уж давно не играл, - серьезно сказал Алексей, - а захочешь, для тебя сыграю. Приходи сегодня на вечерку, ждать буду.
– Ну пожалуйста, оставь меня!
– умоляюще проговорила Ксения.
Он остановился, заглянул ей в лицо.
– Приходи в самом деле, а?
Она чувствовала, что краснеет под его взглядом, и нахмурилась, сказала с упреком:
– Нехорошо. Иди своей дорожкой.
– А вот до речки дойду и распрощаемся, - усмехаясь, ответил он.
И действительно, возле реки он помахал рукой, крикнул: "Приходи вечером!" - и пошел по тропинке вдоль берега. А Ксения поняла, что он совсем не ожидал ее в лесу,
Но забыть слова Алексея она не могла. И старалась о них не думать, а думала весь день. Вечером, вернувшись домой, Ксения, не находя себе дела, бесцельно толкалась по двору, наконец взяла ведра, коромысло, пошла за водой. И хотя идти до колодца ей было недалеко - две избы обогнуть, - шла долго и все останавливалась, прислушиваясь к далеким голосам девчат, к веселому напеву баяна.
Ведра с водой показались ей необычно тяжелыми, она поставила их у сарая на лавку и сама присела рядом. У нее горело лицо, часто стучало сердце.
– Ксень, ты где?
– выглянув из избы, спросила мать.
Ксения молчала. Прасковья Григорьевна разглядела ее в сумраке, сказала:
– А я думала, брат Михаил приехал. Еще, может, приедет, подожди... Выдь на большак, глянь, не идет ли какая машина.
– Не заплутается, - проговорила Ксения, но встала, вышла на дорогу.
Она шла встречать Михаила, а очутилась возле клуба.
На крыльце сидел Петька Селезнев, помощник комбайнера, еще совсем мальчишка, и наигрывал на баяне что-то веселое, задорное. Вокруг него гурьбой стояли девушки, они подсмеивались над его лихим чубом, над новым костюмом, в который зачем-то он вырядился сегодня, над начищенными до такого блеска сапогами, что в них отражался висевший на столбе фонарь. Но Селезнев будто и не слышал ничего - всей своей осанкой, невозмутимым лицом и той небрежностью, с которой держал баян, он выражал полное презрение к девушкам и, как бы подчеркивая это, изредка снисходительно взглядывал на них. Было видно, он хорошо знал цену их насмешкам, но еще лучше - самому себе. Поодаль на бревнах сидели парни. А еще дальше, скрытый сумраком, в кустах сирени кто-то взвизгивал, кто-то шептался, кто-то смеялся нарочито громко, басом.
Ксения прижалась к дереву и даже дыхание затаила, боясь, что ее заметят. И страшно ей было и хотелось узнать, пришел Алексей или нет.
– А чего ты принарядился, Петюнька? Уж не женихаться ли собрался? спросила одна из девчат.
– Молод женихаться-то.
Баянист тряхнул чубом, проговорил сквозь зубы:
– Первая пойдешь.
– Так и побежала, гляди-ка!
– Вот те и "гляди-ка".
– Торопись, Петька, не то я заберу!
– крикнул из темноты какой-то парень.
– Бери, другую найдем! Спешить некуда.
Совсем рядом мимо Ксении прошли Зина и Иван Кошелев. Зина что-то ласково говорила ему, а Иван отвечал ей солидно, снисходительно, как малому ребенку. В небе неожиданно вспыхнула яркая огненная полоска, вспыхнула и сейчас же погасла.
– Ой, молния! Неужто гроза?
– спросила Зина.
– Нет, - сказал Иван, - это сухоросица. Завтра пораньше выйдем работать: росы не будет. Мы завтра возле вашей фермы клеповский клин убирать начнем. Так что свидимся...