Грешник
Шрифт:
— У неё лицо продувной бестии… — помолчав, сказал он.
— То есть, тебе её не жаль? — уточнило Озарение.
— Нет… — с вызовом ответил Виталик и тут же опять сорвался с места.
— Так жаль или нет? — настойчиво спрашивало его Озарение, когда он снова вернулся в комнату.
— Жаль!.. — благоразумно ответил Виталик и тут же снова помчался в ванную.
— Не верю! — вдогонку услышал он голос.
Когда он вернулся в комнату, этот голос стал звучать всё настойчивей, тем не менее, оставаясь голосом внутреннего озарения. Виталик сосредоточился на воспоминаниях. Одно из них всплыло во всей ужасающей достоверности: ту самую, трогательную блондиночку
— Ну? Так тебе жаль их, или нет?! — настойчиво спрашивал Голос.
И тут Виталик впервые почувствовал, что ему действительно жаль эту девушку.
— Мне жаль её… — сказал он искренне.
— Но ведь ты сам её погубил! — припомнил Голос.
Виталику стало нехорошо, но это были не прежние приступы дурноты, теперь он чувствовал нестерпимое напряжение во всём теле, которое стремительно нарастало, превращая каждую клеточку и каждую каплю его крови во взрывоопасную смесь. Это состояние сопровождалось чудовищной головной болью и нарастающим шумом в ушах. Казалось, ещё секунда и он взорвётся!..
— Я не могу больше! — прохрипел он, опускаясь на колени.
— Молись! — крикнул Голос.
— Не умею! — хрипел Виталик, распластываясь на полу.
— Молись! — крикнул Голос ещё громче.
— Господи! Спаси меня и помилуй и прости мне всё! — выпалил Виталик первое, что пришло ему в голову.
Напряжение не проходило, шум в ушах возрастал.
— Ещё! — требовал Голос.
— Господи! Спаси меня и помилуй и прости мне всё! — истошно закричал Виталик, на каждом слове ударяясь головой об пол.
— Продолжай! — приказал Голос.
Почувствовав некоторое облегчение, Виталик вернулся в кресло к последующему просмотру.
— Кто там следующий? — растерянно спросил он себя. — Ах, да, эта Чернушка…
Но Чернушку ему было не жаль, — откровенно признался он себе, и в следующую секунду снова очутился на полу.
В этот раз он уже знал, что нужно делать и, не дожидаясь нарастания мучительных ощущений, стал вымаливать себе прощение и за неё.
Потом были эпизоды и с другими девушками, каждый из которых он, рассмотрев всё в подробностях, заканчивал исступлённой мольбой о прощении. Его тело само руководило им: когда наступал наиболее сильный порыв раскаяния, он падал на пол и слова молитвы, мучительно вырывавшиеся из него, уступали место наполняющему его облегчению. Когда его прощали, его тело возвращалось снова в кресло, и он восстанавливал в памяти новый эпизод, рассматривая подробно и его.
Виталик не мог сказать, сколько времени это продолжалось. Помнил только, что сознание его несколько раз отключалось. Иногда он терял его лёжа на полу, иногда — сидя в кресле. А один раз ему показалось, что какая-то незримая сила помогает ему во сне подняться с кресла и лечь на диван.
Там на диване он тогда и обнаружил себя, проснувшись. Какой день и какое это было время суток, он не помнил. Потому, что освещение в окне было всё то же самое — яркое, фантастическое.
На следующий день ему опять не позволили действовать самостоятельно. Ему даже не позволили принять душ и поесть, а сразу усадили в кресло и заставили продолжить работу с воспоминаниями. Теперь ему уже легче было понимать своих мучителей и легче им подчиняться, — теперь он знал, чего от него
Но оказалось, что и это было не легко. Ему не позволяли перейти к молитвам до тех пор, пока он не ощущал действительно искреннего и глубокого сострадания к своим жертвам. За очковтирательство наказывали либо жжением в пальцах и подошвах ступней, либо ощущением нарастающего взрыва внутри. Второе было мучительней, и он покорялся, — просматривал каждый эпизод снова и снова, пока неподдельная жалость и жгучая жажда раскаяния не захлёстывали его.
Время тянулось мучительно долго, он был утомлён и обессилен до предела, а перед ним вновь и вновь проходили картины тяжёлых воспоминаний, — новые лица девушек и новые его преступления, которым, казалось, не будет конца. Он снова терял сознание, и снова его обретал, засыпал на полу, а просыпался в кресле или на диване. В редкие минуты отдыха он смотрел на себя в зеркало и не узнавал себя. Он даже не мог сказать, что именно в нём изменилось, — он только знал, что этот, глядевший на него по ту сторону зеркала, седой старик с тусклыми, запавшими глазами, и прозрачной от восковой бледности кожей, не имел с ним ничего общего. И всё же это был он, Виталик, потому что тот, второй, синхронно повторял каждое его движение и был одет точно так же.
Виталик смотрел в окно и опять не видел перемены во времени суток. За окном было всё то же фантастически яркое освещение белой ночи.
«Или белого дня?» — подумал Виталик и не смог ответить на этот вопрос. Синего неба за окном он не видел. А фантастическое освещение образовывал разлившийся по ослепительно белому небу жёлто-оранжевый закат, от которого Виталику стало не по себе.
«Похоже на геенну огненную!» — подумал он содрогнувшись. И перед его мысленным взором предстало огненное озеро, разлившееся среди такого же ослепительно белого дня. Но почему-то от этого оно казалось ещё более жутким.
Виталик прислушался к своим ощущениям. Казалось, что Голос, безжалостно руководивший им всё последнее время, деликатно притих, позволяя ему спокойно подумать о загробном мире.
— Да, ад существует на самом деле, это — факт! Я теперь это знаю наверняка… — сказал Виталик, понимая, что его ещё так, легонько потрепали. Но представить себе страдания в миллион раз более сильные и бесконечно долгие он был не в состоянии, — это просто не умещалось в его голове.
Неожиданно для себя он почувствовал, что успокоился, — странно, но теперь после всего пережитого, он уже не испытывал страха.
— Не может быть, чтобы я уже замолил все грехи… — неуверенно сказал он.
Его тело ощутило лёгкий толчок, и голова снова зажила самостоятельной жизнью, повернувшись из стороны в сторону:
— Нет! — получил он ответ.
— Нет! — услышал Виталик внутренний голос и поток новых воспоминаний снова стал проплывать перед ним мучительной чередой.
Резкий звонок в дверь вывел Виталика из глубокого забытья.
— Можно открыть? — спросил он, прислушиваясь к себе.
Голова кивнула.
Виталик подошёл к двери и спросил:
— Кто там?
— МЧС! — ответил ему бодрый мужской голос.
Виталик обрадовался этому голосу, но на всякий случай спросил:
— А кто вас вызвал?
— Татьяна Ивановна Терентьева! — был ответ.
«Кто ж такая?» — подумал Виталик, посмотрел для верности в глазок и открыл.
На пороге стояли два рослых парня в форме МЧС.
— Что же это вы, к телефону не подходите, друзьям двери не открываете! — напустились они на него. — Они же волнуются! Вот Татьяна Ивановна нам позвонила.