Грешники
Шрифт:
Сперва они старались не замечать моих странностей. Потом начались скандалы. Я все время молчал. Родителям казалось, что это ненормально. Я мог часами сидеть и молча смотреть, как мама что-то делает по хозяйству. Прежде мы жили только с бабушкой, а теперь приехала мама — это было так здорово. Но маму мое молчание пугало.
— Зачем ты так долго на меня смотришь? — не выдерживала она.
Я не знал, как ей объяснить. Я продолжал молчать.
— Миша! Миша! — махали родители рукой у меня перед глазами. Я слышал, как они обсуждают вопрос, не отправить ли меня в интернат для детей с задержкой
То же самое происходило в школе. Я словно притягивал неприятности. То руку сломаю, то разобью какое-нибудь дорогое школьное оборудование… Девочки кружились, танцевали, а я шел мимо, случайно задевал одну из них, и девочка отлетала к батарее, билась об нее виском и разбивала себе череп.
Я не хотел. Все это просто происходило. Постоянно. Я не был хулиганом — но лучше бы был. У такого парня, как я, проблем было даже больше, чем у хулиганов.
Я мог надолго задуматься о чем-то своем. Все записывают слова учителя, а я рисую свои картинки. Учителя выхватывали у меня листочки и орали:
— Что это такое? Чем на уроке занимаешься? Совсем охренел?
Я рисовал то, о чем не мог сказать словами, и эти картинки всех пугали. Мой панк-рок никогда не был социальным протестом. Панк для меня был как детская волшебная страна. Место, где ни у кого нет проблем, и люди круглые сутки сочиняют песни.
Одноклассников интересовали девчонки. Или дворовый футбол. Или еще что-то. А я все свое детство промолчал. Думаю, окружающим никогда не было со мной сложно, потому что занятие себе я всегда находил сам. Открыть рот и заговорить — я немного стеснялся. Как можно рассказать о том, что я тогда видел? Зато меня не нужно было развлекать: мне достаточно было посмотреть на стену, чтобы тут же вывалиться из мира. Я начинал мечтать. Или рисовать свои странные картинки.
В 1993-м я ушел в армию, а когда вернулся, то первым делом пошел в TaMtAm. В клубе я встретил парней, которых не видел два года. Мы здорово напились, нас избили омоновцы, я глотнул слезоточивого газа «черемуха» и ночь провел в отделении милиции. В общем, убедился, что, пока меня не было, ничего не изменилось.
Все до единого концерты в TaMtAm’е лично для меня заканчивались ночевкой в отделении милиции. После концерта панки разбивались на группы по интересам: кто-то планировал съездить подраться, кому-то хотелось купить наркотиков. А милиционеры считали, что всем нам лучше будет у них. Омоновцы в масках окружали толпу и битком набивали целые автобусы.
Не думай, пожалуйста, будто все это мне нравилось. Армия заставила меня смотреть на многие вещи иначе. Вернувшись, я впервые посмотрел на группу трезвым взглядом. Картина меня не обрадовала. Парни жили в съемной квартире и вместо репетиций с утра до ночи пили алкоголь. Группа катилась под откос.
К середине десятилетия вся тамтамовская тусовка с головой ушла в наркотики. Один из приятелей Горшка лихо разбежался и с радостным криком сиганул с четырнадцатого этажа. Другого как-то нашли в ванной с разорвавшимся сердцем. Из нескольких сотен человек в живых очень скоро осталось всего несколько.
Эти парни были детьми из неблагополучных семей. Родители
Несчастные, искалеченные дети. Они собрались в одном месте, но ничего хорошего из этого получиться, конечно же, не могло. Зависимости, смерть, а те, кто выжил, — мучительно пытаются вернуться к нормальной жизни. Ни единого теплого воспоминания о тамтамовской молодости лично у меня нет.
Когда мне было десять лет, я смотрел, как большие парни подтягиваются на турнике. Мне стало интересно: а можно удержаться за турник не руками, а зубами? Я подпрыгнул, попытался укусить железный турник — и выломал себе четыре передних зуба. Позже в драках мне выбили еще несколько. А от наркотиков остальные зубы довольно сильно испортились. В TaMtAm я пришел почти совсем беззубый.
Чем парень вроде меня может заниматься в жизни, понятно не было. Мечты о военном училище остались в далеком детстве. С трудом окончив 8 классов, я поступил в реставрационное училище. Тогда я думал, что, может быть, смогу стать художником.
Практику мы проходили в Государственном Эрмитаже. После училища мы получили дипломы, в которых значилось: художник-реставратор. Как ни странно, но с этими документами нас приняли в Эрмитаж на работу. На улице Миллионной, неподалеку от Мраморного дворца, музей выделил нам мастерскую.
Помещение было громадно: шесть необъятных комнат с потолками по пять метров высотой. Говорят, когда-то в этой квартире жил «красный Наполеон» — сталинский маршал Тухачевский. Теперь мы устроили там самую первую репетиционную точку группы «Король и Шут».
Первое время мы ходили на работу и что-то красили. Эрмитаж платил нам какую-то зарплату. Но месяца через полтора это занятие мы бросили. Неподалеку от нашей мастерской располагалась точка, где барыги торговали разбавленным спиртом Royal. Мы стаканами пили этот спирт и ночь напролет играли панк-рок.
К тому времени на полноценный комплект аппаратуры мы еще не заработали. Поэтому в мастерскую мы подтянули музыкантов из других тамтамовских групп. Кое-какие инструменты привезли парни из группы Vibrators. Мы жили огромной коммуной. Люди приходили, оставались ночевать, привозили наркотики или еду, потом пропадали, зато приходил кто-то другой.
Для страны началась совсем новая жизнь. И для меня в этой жизни места опять не было. Вокруг были одни бандиты. Вокруг были одни барыги. Все говорили только о деньгах, но я-то прекрасно понимал, что у меня денег не будет никогда. Зато в нашей компании все делилось поровну.
Главное, что дал мне TaMtAm, — понимание, что таких, как я, много. Шанс изменить мир все-таки есть. Все еще может стать таким, как я мечтал в детстве. Вместе с приятелями мы пили, бродяжничали, подолгу искали еду, ездили на другой конец города, потому что там жил парень, который обещал принести нам мясных консервов. Все, что доставали, делили на всех. Было трудно, зато мы были все вместе.